WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 |

Вопросы философии 1988 №5

ДИСКУССИЯ ПО ПРОБЛЕМЕ ИДЕАЛЬНОГО

А. А. НУЙКИН

Истинностная и ценностная компоненты познания

Не составляет секрета, что эстетика переживает сейчас стадию весьма затянувшегося кризиса. Отгремели грозы “великого десятилетия”, утихли споры, обмелел поток книг и статей по эстетике, исчезло ощущение близ­кого разрешения “ключевых вопросов”... Все както вроде бы устали и смирились с фактом одновременного существования в научной литера­туре чуть ли не двух десятков “концепции эстетического” и соизмеримо­го числа точек зрения на природу, смысл и назначение искусства. Добро бы еще эти концепции и точки зрения хоть както дополняли друг друга! Нет, достаточно часто они просто отрицают одна другую, да и внутри себя содержат, как правило, впечатляющее количество противоречий, недомолвок и темных мост. Вполне естественным в таких условиях стало стремление многих авторов отойти от глобальноэстетических вопросов по причине.их “абстрактности” и даже “схоластицизма”, приблизившись к “живой жизни” на базе более конкретной, более локальной проблемати­ки. Естественно и то, что большая часть их отождествила “почву реаль­ности” с искусствоведческой проблематикой. Вновь обрела популярность точка зрения на эстетику как на философию искусства. Вряд ли есть хоть малейший смысл эстетике идти еще раз по этому, много раз прой­денному “кругу”. Заведомо ведь ясно, что все равно придется вернуться к той точке, на которой замерли споры 60х годов. Явно нужен иной путь. Какой?

В подобной ситуации весьма полезно бывает на некоторое время от­ключиться от чисто эстетической “злобы дня” и взглянуть отстраненным взглядом на собственное хозяйство “с высоты пирамид”, иными слова­ми — критически присмотреться к тому, насколько строго мы. разраба­тывая методологические вопросы, соблюдаем методологические принципы. Самые широкие, самые важные, самые проверенные на практике, самые незыблемые для нас. Присмотреться, так сказать, к методологии мето­дологических изысканий. Думается, в этом сейчас есть весьма острая потребность.

С той поры, как в ходе промышленной революции наука из призва­ния превратилась в профессию, ученый больше всего на свете начал бо­яться репутации дилетанта. Для углубленного развития конкретных сфер знания такая установка была и остается чрезвычайно полезной. Чего, пожалуй, нельзя всетаки сказать о разработке проблем, требующих са­мого широкого философского, системного подхода. Философия потому и философия, что предполагает слияние в едином понимании проблем и явлений, с позиций конкретных наук ничего общего на первый взгляд не имеющих. Но чем больше философия является именно философией, тем меньше у нее шансов на слияние в одном творческом сознании требуемого числа “профессиональных” эрудиций. Ведь достигнуть про­фессионального уровня знаний одновременно во многих (притом далеких друг другу) сферах в наше время практически невозможно. А выхвачен­ные из не очень глубоко понимаемых сфер кемто другим открытые там факты к слиянию в “единое знание” не пригодны. Ими можно разве что иллюстрировать уже известные философские истины. Но в томто и дело, что новые философские истины рождаются только от органического слия­ния разнородных, более того — разнотипных знаний и пониманий. Круг замыкается.

Выход из него философы зачастую ищут в еще большей профессио­нализации философии. В итоге — некогда “единое и неделимое” фило­софское знание все больше и больше дробится на комплексы так назы­ваемых философских проблем: философские проблемы физики, философ­ские проблемы математики, биологии, психологии, геронтологии... Эстетика тоже не осталась в стороне от этого магистрального для XX века процесса.

Если в прошлом все выдающиеся философы разрабатывали эстетику как важнейшую органическую часть целостной философской системы, часть обязательную, функционально необходимую для понимания всех прочих ее частей, то ныне эстетик обычно не считает, что он вправе втор­гаться даже в столь родственную ему епархию, как этика. Ныне, если ученый занимается логикой, то обычно только ею одной, если атеизмом, то теорию познания он в лучшем случае “использует”, но не разрабаты­вает, “Диаматчики” очень часто отделены “китайской стеной” от “истматчиков”, а в сфере эстетики и те и другие ведут себя порой как перво­курсники...



Философии накопление конкретных знаний, разумеется, не противо­показано. И в меру этой необходимости специализация внутри нее ока­зывается полезной, но вряд ли стоит забывать, что количество конкрет­ного знания прямо в философичность не трансформируется. Ни в физике, ни в химии, ни в биологии, вообщето говоря, нет “философских про­блем”. Философские проблемы могут быть только в философии.

Наша ссылка на страх перед дилетантизмом кемто может быть истол­кована как попытка реабилитировать некомпетентность, поверхностность, легковесность. Во избежание такого понимания оговариваюсь, что речь идет, наоборот, о необходимости большей компетентности и глубины, ко­торым давно уже (и об этом прекрасно сказано А. Герценом) препятст­вуют некоторые догматы профессионализма в нынешнем его варианта. Речь идет о важности широкой образованности (в герценовском опять же понимании), противостоящей “цеховой ограниченности”, о том, что человек, обладающий такой образованностью, имеет право па собствен­ное мнение и на публичное его отстаивание, даже если он “не знает полатыни” и не успел законспектировать всех сочинений всех существую­щих по затрагиваемому вопросу авторитетов. Цеховые догматы профес­сионализма стояли и стоят непреодолимой стеной на пути решения до­статочно большого количества вопросов конкретнонаучного характера (можно было бы привести примеры из области психологии, биологии, социологии), но особенно печальные результаты получаются, когда под “цеховое” понимание подгоняют философское знание, рассматривая его чуть ли не как простую сумму профессиональных эрудиций. Это путь воистину для философии гибельный и тем более опасный, что поклонни­ки “цехового” профессионализма готовы в случае кончины философии даже вздохнуть с облегчением, ибо то, что они считают философией, дей­ствительно способно только отвлекать от серьезных дел и чинить помехи.

Эстетика — наука философская, и только в меру своей философично­сти она способна быть методологией искусствознания. Тут обнаружива­ется целая цепь иерархических зависимостей в сфере познания, исклю­чающих полную изоляцию отдельных его подразделений и гарантирующих в меру исторических возможностей целостность человеческого знания. Методологические принципы искусствознания — ключ ко всем его пробле­мам, но (хоть это прискорбно для искусствоведов) формируются они не в искусствознании как таковом, а “этажом выше”. И то обстоятельство, что любую систему, находясь внутри нее, обосновать невозможно, к природе методологического знания имеет самое прямое отношение. Но и эстетика в изоляции от целостного философского знания не способ­на быть методологическим инструментом, пригодным для решения кон­кретных задач в “подведомственных” сферах.

Думается, бурные эстетические дискуссии 50—60х годов именно по­этому и не дали желаемых результатов, что эстетики пробовали ключевые эстетические вопросы разрешать, не выходя всерьез за пределы чисто эстетической проблематики, В итоге эстетик стал походить на человека, который готовит по осени горшок под кашу, не потрудившись посеять просо по весне. Для иллюстрации этой мысли позволю себе сослаться на собственный опыт.

Научную деятельность много лет назад я начал с попытки разобрать­ся в вопросе, для литературы сугубо методологическом: что такое социа­листический реализм? Однако очень скоро убедился, что сделать это мож­но, только сопоставив данный метод с другими художественными метода­ми. Но сравнение с критическим реализмом, романтизмом и т. д. ясности не принесло, стало очевидным: членение производится с грубейшим на­рушением законов логики — не на основе одного и того же критерия. Производя его, мы сплошь и рядом типологическое пробуем сопоставлять с конкретноисторическим, идеологическое противопоставляем формаль­нохудожественному. Чтобы устранить противоречия, нужно было понять, что такое метод вообще, чем научный метод отличается от художествен­ного, а оба они — от философского. По этим вопросам обнаружилось не­малое количество литературы, но четкого принципа размежевания уловить тоже не удалось. Из рассуждений типа: нельзя смешивать художествен­ный метод с философским (поскольку философский не учитывает специ­фики искусства) — позитивного решения еще не следовало. Но стало яс­но: начинать надо с выяснения этой самой специфики. Начал—литерату­ры еще больше, авторитеты еще выше, но единственно бесспорной в ней выглядела только общая, абстрактная формула: специфика искусства в том, что оно, в отличие от науки, есть познание эстетическое. Формула важная, но.... Что же она значит реально? Углубляюсь в проблему сущ­ности эстетического. Литературы — за всю жизнь не перечитать, имена у авторов такие, что произносить страшно, а итог? Те самые два десятка противоречащих друг другу концепций, среди которых нет ни одной, спо­собной внести достаточную (об абсолютной и речи не может идти) яс­ность в простой вопрос: что именно всетаки мы познаем, когда познаем эстетически? Однако вехи, зовущие дальше по путям философского рас­следования, вроде бы обнаруживаются. Не поняв общей природы всех духовных ценностей (нравственных в том числе), к разгадке сущности эстетического не подобраться, это очевидно. Но (вконец запутанный в нашей литературе) вопрос о природе духовных ценностей естественно вы­водил на вопрос о структуре сознания, в частности, требовал выявить внутри сознания субординацию и специфические функции таких феноме­нов, как разум, знание, мышление, воля, эмоции, побуждения, идеалы...





Однако хорошо выявлять структуру явления, сущность и границы ко­торого ясны. Увы, из литературы по природе сознания я не извлек до­статочного (для того. чтобы можно было решать структурные вопросы) понимания столь фундаментальных категорий, как субъективное, психическое, идеальное, духовность... В аннотации к книге Д. И. Дубровского “Проблема идеального” редакция издательства “Мысль” отмечает, что монография является первым в советской философии фундаментальным исследованием данной проблемы *. По поводу этого, конечно, следует оговориться, что вполне “фундаментальную” статью под аналогичным названием за 21 год до того опубликовал в “Философской энциклопедии” Э. В. Ильенков. И она, и острая, полемическая книга “Об идолах и идеа­лах” вызвали долгие горячие споры о природе идеального. Еще более радикально вопрос о сущности идеального (именно как пока еще не раз­решенная проблема) осознан им в статье “Проблема идеального”. Мож­но утешить себя рассуждениями на тему: прогресс в науке определяется не по “валу”, одна статья может продвинуть научную мысль вперед бо­лее, чем десяток толстых монографий. Это так. “И все же, все же, все же...”,— как говаривал Твардовский. Не случайно, думается, во всех на­ших словарях и энциклопедиях до сих пор отсутствует понятие “духов­ность” (не как синоним идеального, а как качественная его определен­ность).

«Бедные эстетики», которым не помогли в решении их главных за­дач специалисты по другим разделам философии? А может быть, “бед­ные специалисты по другим разделам философии”, которым эстетики не помогли понять их задачи? И то, и другое утверждение в равной мере справедливо именно потому, что такие проблемы, как проблема идеаль­ного, философией, разделенной на цеха, не решаются. Попробую (хотя бы в самом общем виде) обосновать, почему именно и при чем здесь эстетика. Упомянутая книга Д. И. Дубровского — не первая работа, где он пы­тается выявить природу идеального. Автор последовательно отстаивает информационносигнальную концепцию сознания, но идет, надо сказать, дальше обычных, кибернетических трактовок информации, с позиций ко­торых машинные операции совершенно лишены качественных отличий от движения человеческой мысли. Д. И. Дубровский исходит при этом из принципиальных отличий понятий содержательности и значимости информации. Значимость обретает смысл только для действительно само­регулирующихся систем, обладающих и реактивностью, и активностью. Носителем значимости является сигнал. Сигнал включает в себя физикохимическую характеристику, информация же в собственном смысле сло­ва “свободна от нее”, хотя и входит в сигнал, как некий инвариант (по­этому разные сигналы могут нести одну и ту же информацию). Эта вот инвариантная природа и позволяет информации на психическом уровне самоорганизации образовать особую “внутреннюю форму” бытия сигна­лов, которая представляет собой наиболее концентрированную форму существования информации в “чистом виде” (когда взаимодействуют не содержания, а значения), то есть стать субъективным переживанием, психическим образом...

Pages:     || 2 | 3 | 4 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.