WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |

Library Collection Wordstown Library Collection

OSR за:

Маркиз де Сад и XX век.

Пер. с франц. — М.: РИК "Культура", 1992. — 256 с.

Морис Бланшо.

Сад В 1797 г. в Голландии вышла в свет "Новая Жюстина, или Несчастья Добродетели, продолженная Историей Жюльетты, ее сестры". Это монументальное творение, разросшееся в процессе нескольких авторских переизда­ний — работа едва ли не бесконечная, почти четыре тысячи страниц — сразу же ужаснуло всех. Если в биб­лиотеках имеется свой Ад, то как раз для таких книг. Пожалуй, ни в какой литературе никакой эпохи не было столь скандального произведения, никто другой не ра­нил глубже чувства и мысли людей. Кто даже и сегодня осмелится поспорить в разнузданности с Садом? Да, мы вправе заявить, что имеем дело с самым скандальным из когдалибо созданных литературных произведений. Разве это не достаточный повод, чтобы им заняться? Нам выпал шанс познакомиться с сочинением, за пред­елы которого никогда не сумел выбраться ни один другой писатель, мы, таким образом, в какомто смысле имеем под рукой, в столь относительном литературном мире, истинный абсолют — и мы не пытаемся его обследовать? даже не подумаем разузнать, почему он непревзойден и что же в нем такого чрезмерного, извечно неподсильного человеку? Странное небрежение. Но, может быть, только по причине этого небрежения и столь чист свя­занный с ним скандал? Когда видишь меры предосто­рожности, предпринятые историей, чтобы превратить Сада в колоссальную загадку, когда думаешь о двадцати семи годах, проведенных им за решеткой, о запретном существовании в заточении, когда лишение свободы за­хватывает не только прижизненную жизнь человека, но и его жизнь загробную, так что одиночное заключение его творчества осуждает, кажется, его самого, еще живо­го, на вечную тюрьму, невольно спрашиваешь себя, не находятся ли на самом деле цензоры и судьи, якобы замуровавшие Сада, у него на службе, не исполняют ли они самые близкие чаяния его либертинажа, его упова­ние на одиночество земных недр, на таинство подполь­ного, затворнического существования. Сад на десятки ладов формулировал ту идею, что грандиознейшие че­ловеческие излишества требуют скрытности, темноты и бездны, неприкосновенного одиночества камерыкельи. И вот, странная штука, именно хранители морали, об­рекая его на одиночную камеру, и предстали в качестве сообщников самого законченного имморализма. Это его теща, лицемерно добродетельная мадам де Монтрей, превратив его жизнь в тюрьму, обратила это существо­вание в шедевр гнусности и разврата. И если столько лет спустя "Жюстина и Жюльетта" продолжает казаться нам самой скандальной книгой, которую только можно прочесть, то это все потому, что прочесть ее почти не­возможно, потому, что автором, издателем — при по­собничестве всеобщей морали — были приняты все ме­ры к тому, чтобы книга эта осталась в секрете, тайной, совершенно нечитаемым произведением, нечитаемым как изза своей протяженности, своего построения, по­стоянных повторов, так и изза силы своих описаний и своей непристойной кровожадности, каковые только и могли увлечь ее в ад. Скандальная книга, ибо к ней не оченьто и возможно приблизиться, и никто не в состоя­нии предать ее гласности. Но и книга, которая к тому же показывает, что нет скандала без уважения, и что там, где скандал чрезвычаен, уважение предельно. Кто более уважаем, чем Сад? Еще и сегодня кто только свято ни верит, что достаточно ему подержать несколько мгнове­ний в руках проклятое творение это, чтобы сбылось ис­полненное гордыни высказывание Руссо: обречена будет каждая девушка, которая прочтет однуединственную страницу из этой книги. Для литературы и цивилизации подобное уважение является, конечно же, сокровищем. Поэтому не удержаться от скромной внятности наказа всем нынешним и грядущим издателям и комментато­рам: уважайте в Саде по крайней мере его скандальность! По счастью, Сад хорошо защищается. Не только его творения, но и его мысль остается непроницаемой — и это при том, что теоретические построения присутству­ют здесь в огромном количестве, что повторяет он их с приводящим в замешательство терпением, что рассуждает он самым понятным образом и с более чем достаточ1ной логикой. Его воодушевляет вкус и даже страсть к системе. Он высказывается, он утверждает, он доказы­вает, он по сто раз возвращается к одной и той же проблеме (и сто раз — это еще слабо сказано!), он рассмат­ривает все ее грани, он предвидит все возражения, он на них отвечает, находит другие, отвечает и на них тоже.



И поскольку то, что он говорит, вообщето довольно просто, поскольку язык его хотя и избыточен, но точен и ; тверд, кажется, что нет ничего проще, чем понять идеологию, которая у него неразрывно связана со страстями. И однако, каково же содержание садовской мысли? Что же он в точности сказал? Где в его системе порядок, где она, начинается и где кончается? И есть ли чтолибо iee, чем тень системы, в ходах этой мысли, столь [многим ] обязанной рассудку? И почему стольким замечательно согласованным принципам не удается образовать прочное целое, которое они должны были бы составить, которое с виду они даже и образуют? Это тоже отнюдь не кажется ясным. Такова первая особенность Сада. Дело в том, что его теоретические построения каждый миг высвобождают связанные с ними иррациональные силы; силы же эти их одновременно и воодушевляют, и отвлекают таким посылом, которому мысли сопротивляются и поддаются, стремятся его подчинить, самом деле подчиняют, но добиваются этого, лишь освобождая другие темные силы, каковые вновь их влекут, ими становятся и их извращают. Отсюда следует, что все сказанное явно оказывается во власти чего то, что сказано не было; чуть позже это невысказанное показывается и подхватывается логикой, но, в свою очередь, подчиняется движению некоей еще сокрытой силы; в конце все проявлено, все получает выражение, но все в то же время вновь погружено во тьму необдуманных и неформулируемых мыслей. Затруднение читателя перед этой мыслью, которая освещается лишь по заказу другой мысли, каковая сама в этот момент проясниться не может, часто бывает очень s велико. Оно тем больше, что принципиальные декларации Сада, то, что можно назвать основой его философии, кажутся самой простотой. Эта философия — фило­софия заинтересованности, более того, всеобщего эгоизма. Каждый должен делать то, что ему приятно, он не имеет другого закона, кроме своего удовольствия. Мораль эта основана на первоначальном факте абсолютного одиночества. Сад сказал и повторял на разные лады: природа понудила нас родиться одиночками, и нет никаких связей между одним человеком и другим. Тем самым, единственное правило поведения — предпочитать все, что действует на меня благоприятно, не затрудняя себя отчетом в последствиях, которые этот выбор может повлечь для других. Какая важность, если самое слабое свое наслаждение я должен оплатить неслыханным нагромождением злодеяний, ибо наслаждение меня не­жит, оно во мне, ну, а последствия преступления меня не касаются, они — вне меня. Эти принципы ясны. Развитые на тысячу ладов, они отыскиваются заново во всех двадцати томах. Сад ими не пресыщается; ему бесконечно приятно приводить их. в соответствие с модными теориями, теориями равенства индивидуумов перед природой и перед законом. Он предлагает в этой связи рассуждение следующего типа: поскольку все существа тождественны в глазах природы, эта тождественность дает мне право не приносить себя в жертву сохранению других, тех, чья гибель необходима для моего счастья. И вот, он формулирует чтото вроде Декларации Прав Эротизма, в качестве фундаментального принципа которой — следующая максима,, справедливая как для женщин, так и для мужчин: отда­ваться всем, кто того желает, овладевать всеми, кого хочешь. "Какое зло я причиню, какое нанесу я оскорбление, сказав повстречавшемуся мне прекрасному созданию: предоставьте мне часть своего тела, которая способна меня на миг удовлетворить, и наслаждайтесь, если вам угодно, моею, которая может быть вам приятна?". Саду подобные предложения кажутся неопровержимыми. На протяжении долгих страниц он ссылается на равенство индивидуумов, взаимность прав, не замечая, что его рассуждения, отнюдь этим не подтверждаемые, становятся изза этого бессмысленными. "Никогда акт обладания не может быть свершен над свободным существом", — говорит он. Но что же он отсюда выводит? Вовсе не то, что запрещено совершать насилие над любым существом и наслаждаться им против его воли, но что никто, чтобы ему отказать, не может использовать в качестве предлога какиелибо исключительные связи, предшествующее право "обладания".





Равенство существ — это право в равной степени располагать ими всеми; свобода — это возможность подчинить каждого своим желаниям. Когда видишь, как одна за другой следуют подобные формулы, говоришь себе, что в доводах Сада имеется некая лакуна, нехватка, безумие. Появляется ощущение глубоко разлаженной мысли, странно повисшей над пустотой. Но, вдруг, ее подхватывает логика, появляются возражения и малопомалу образуется система. Жюстина, которая, как известно, представляет в этом мире добродетель, стойкая, смиренная, все время притесняемая и несчастная, но которую никогда не убедить в ее неправоте, внезапно заявляет чрезвычайно рассуди­ тельным образом: "Ваши принципы предполагают власть; ежели мое счастье состоит в том, чтобы никогда не принимать во внимание интересы других, делать им при случае зло, то неминуемо наступит день, когда интересы других потребуют делать зло мне; во имя чего буду я тогда протестовать?". "Может ли самоизолировавшаяся личность бороться против всех?". Классическое возражение, не так ли? Садовский человек отвеча­ет на это и неявно, и явно — на множество ладов, малопомалу препровождающих нас в самое сердце вселенной — его вселенной. Да, заявляет он прежде все­го, „мое право — это право власти. И в самом деле, обще­ство Сада по сути состоит из весьма малого числа всемо­гущих людей, у которых оказалось достаточно энергии, чтобы возвыситься над законами и над предубеждения­ми, чувствующих себя достойными природы изза тех отклонений, которые она в них заложила и которые все­ми средствами ищут своего утоления. Эти несравненные люди принадлежат обычно к привилегированному клас­су: это герцоги, короли, это папа, тоже выходец из зна­ти; они пользуются выгодами и преимуществами своего ранга, своего состояния, безнаказанностью, обеспечива­емой им их положением. Своему рождению они обязаны привилегией неравенства, усовершенствованием кото­рой путем беспощадного деспотизма они и ограничива­ются. Они самые сильные, поскольку составляют часть сильного класса. "Я называю Народом, — говорит один из них, — тот ничтожный и презренный класс, который может жить лишь трудясь и добывая хлеб в поте лица; все, что дышит, должно объединиться против его низо­сти".

Однако, вне всякого сомнения, если чаще всего эти суверены разврата к своей выгоде концентрируют в себе всю полноту классового неравенства, то это не более чем в котором Сад не отдавал себе отчета в своих оценочных суждениях. Он в совер­шенстве распознал, что власть в эпоху, когда он писал, есть категория социальная, что она вписана в орга низацию общества, будь то до или послереволюционно­го, но он к тому же верит, что власть (как, впрочем, и одиночество) — не только состояние, но выбор и завое­вание, что лишь тот могуществен, кто сумеет стать таковым посредством своей собственной энергии. На самом деле его герои рекрутированы из двух противоположных кругов: самого верхнего и самого нижнего, из наиболее привилегированного класса и класса наиболее притес­няемого, из великих мира сего и из самых низких подо­нков. И те, и другие в качестве отправной точки обнару­живают то предельное, что им и благоприятствует: предельность нищеты оказывается столь же мощной пружиной, как и головокружение от удачи. Когда явля­ешься какойнибудь Дюбуа или Дюран, восстаешь про­тив законов, потому что находишься настолько ниже их, что просто не можешь им следовать и не погибнуть. А когда ты — СенФон или герцог де Бланжи, ты настоль­ко выше законов, что тебе нельзя им подчиниться и при этом не захиреть. Вот почему в произведениях Сада апо­логия преступления опирается на противоречащие друг другу принципы: для одних неравенство есть природный факт, некоторые люди необходимо являются рабами и жертвами, у них нет никаких прав, они — ничто, по отношению к ним все дозволено. Отсюда и все его не­истовые хвалы тирании, все политические установле­ния, предназначенные сделать невозможным ни при ка­ком раскладе реванш слабого и обогащение бедного. "Намерения природы таковы, — говорит Верней, — что в них непременно наличествует некий класс индивиду­умов, в полной мере подчиненных другим по причине своей слабости и своего происхождения". — "Закон пи­сан не для народа... Суть каждого мудрого правления — чтобы народ не захватил власть у сильных мира сего".

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.