WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |

МОРАЛЬНОЕ СОЗНАНИЕ ЛИЧНОСТИ

И РЕГУЛЯТИВНЫЕ

МЕХАНИЗМЫ КУЛЬТУРЫ

Интернализация социальных норм — одна из узло­вых проблем изучения нормативной регуляции поведе­ния людей. В процессе интернализации механизмы со­циального контроля превращаются во внутренние императивы индивидуального сознания. Одним из аспек­тов этой проблемы является вопрос о природе и степе­ни эффективности сознательной саморегуляции индиви­дуального поведения, основанной, в отличие от регу­ляции ситуативноприспособительного поведения, на двоенных и выработанных личностью моральных принципах. Но регулятивные механизмы индивидуаль­ного поведения тесно связаны с механизмами социаль­ного контроля и культурными стереотипами, которые изучаются историей и этнопсихологией.

В культурноисторическом плане речь идет об эво­люции форм социального контроля: насколько обоб­щенными являются те нормы, соблюдения которых тре­бует от своих членов общество, насколько велика само­стоятельность индивида в принятии соответствующих решений, является ли он активным субъектом или только исполнителем и какое значение придает данная культура внутренней, мотивационной стороне поведения. [1 См. подробнее: Дробницкий О. Г. Понятие морали. М, 1974.] В индивидуальнопсихологическом плане речь идет формировании внутренних моральных «инстанций» личности какова степень общности, осознанности и «внутренности» тех норм и принципов, которым индивид подчиняет или с которыми соотносит свое поведение на разных этапах своего развития.

В настоящей статье мы рассмотрим некоторые общие черты этих процессов. Их сопоставление позволит прояснить соотношение ситуативных, когнитивных и личностных факторов в нравственноконфликтных ситу­ациях, что имеет важное значение для практики вос­питания.

Культурноисторический аспект проблемы формирования механизмов моральной регуляции поведения Чем сложнее и динамичнее изучаемая система, будь то культура или личность, тем большую роль в ее функционировании играет саморегуляция и тем слож­нее должны быть ее внутренние регулятивные механиз­мы. При изучении культуры и этики большое значение в этой связи придается соотношению страха, стыда и вины как регуляторов человеческого поведения — инди­видуального и группового. Здесь могут быть выделены два подхода. При первом, предложенном Ю. М. Лотманом [2 Лотман Ю. М. О семиотике понятий «стыд» и «страх» в механиз­ме культуры,—Тезисы докл. IV Летней школы по вторичным мо­делирующим системам. Тарту, 1970, с. 98—101. ], противопоставляются друг другу страх как ин­стинктивнобиологическое, присущее всем животным, настороженное отношение к потенциально враждебным и опасным внешним силам, и стыд как специфически человеческий, сформированный культурой психический механизм, гарантирующий соблюдение определенных норм и обязанностей по отношению к «своим».

При втором, более традиционном подходе противо­поставляются стыд как ориентация на внешнюю оценку (что скажут или подумают окружающие?) и вина как ориентация на самооценку, когда невыполнение какойто внутренней, интернализованной нормы вызывает у индивида угрызения совести (самообвинение). Противо­поставление стыда и вины было первоначально связа­но в зарубежной психологии и этнологии с проведен­ным Фрейдом разграничением Яидеала и Super ego:

стыд появляется, когда индивид не может выполнить положительную программу деятельности, воплощенную в его Яидеале, а вина — когда он нарушает запреты, воплощенные в Super ego. Однако такой подход принят не только в психоанализе. Психологически стыд и вина—разные формы тревожности, связанные с само­оценкой. Стыд означает тревогу за свою репутацию; он возникает, когда индивид чувствует, что не отвечает ожиданиям окружающих, что он в чемто слабее дру­гих, каковы бы ни были причины этой слабости. Вина выражает озабоченность по поводу личных качеств, за которые индивид чувствует себя полностью ответствен­ным. «Стыд покоится на озабоченности индивида своей компетентностью, силой или могуществом, выражает желание избежать видимости неудачи, слабости или за­висимости. Вина покоится на озабоченности индивида своей правотой, выражает желание чувствовать себя правым. Вина ощущается тогда, когда индивид, опреде­ляя себя по оси «хороший — плохой», кажется самому себе плохим; стыд — когда индивид, определяя себя по оси «сильный — слабый», кажется себе слабым» [3 Gouldner A.



W. Enter Plato. Classical Greece and the Origins of Social Theory. N. Y., 1965, p. 85.]. Про­тивопоставление этих эмоций было использовано зару­бежными культурологами при выделении основы типо­логии культур. Культуры, в которых главным механиз­мом социального контроля является стыд (т. е. люди ориентируются главным образом на оценку со стороны конкретных «других»), этнографы иногда называют «культурами стыда» (shame culture), а культуры, при­дающие решающее значение индивидуальной совести, которая предполагает интернализацию индивидом ка­кихто универсальных норм, — «культурами вины» (guilt culture) [4 English H. В., English A. C. A Comprehensive Dictionary of Psycho­logical and Psychoanalytical Terms. N.Y., 1958, p. 234, 499.]. Эта типология неоднократно применя­лась при сравнении европейской культуры с восточны­ми, при характеристике древнегреческой цивилизации и т. д. [5 Benedict R. The Chrysanthemum and the Sword: Patterns of Japa­nese Culture. N.Y., 1946; Dodds Е. R. The Greeks and the Irratio­nal. Univ. California Press, 1951; Piers G.. Singer М. В. Shame and Guilt. Springfield, 1953; Lynd. H. М. On Shame and the Search for Identity. N.Y., 1958.] Хотя Ю. М. Лотман не связывает свою оппозицию «страх—стыд» с оппозицией «стыд—вина», нетрудно заметить, что налицо единый ряд—страх—стыд—ви­на, в котором каждое последующее звено возникает на основе предыдущего и означает дальнейшую функциональную дифференциацию механизмов социального контроля и мотивов индивидуального поведения. Каж­дая отрицательная эмоция имеет свой положительный полюс. Антитезой страха является чувство безопасно­сти, надежности и защищенности, потребность в кото­ром испытывает всякое живое существо. Противополож­ностью стыда на уровне индивидуального сознания яв­ляется гордость, в рамках же культурноисторической типологии эту функцию выполняют понятия чести и славы, выражающие социальногрупповые истоки чув­ства гордости, ее производность от оценки и признания со стороны «своих». Противоположность вины (винов­ности) в конкретной ситуации — чувство и сознание своей правоты, а в более широком личностном плане— чувство собственного достоинства, самоуважение, при­знание ценности своей личности.

Страх, стыд и вина, таким образом, выступают не только как эмоциональные переживания, связанные с разными моральными санкциями (недаром их относят к числу моральных чувств или свойств моральной лич­ности [6 См. Словарь по этике/Под ред. И. С. Кона. 3е изд. М., 1975. 88.]). Эти же понятия используются при выделении определенных этапов исторического развития, в ходе которого социальное поведение становится более осоз­нанным и индивидуальным. Чувство страха и потреб­ность в безопасности запрограммированы генетически и могут вообще не рефлексироваться. «Культура стыда» уже выходит за рамки инстинктов, однако остается партикуляристской, ориентируя сознание индивида исключительно на его собственную общину; индивидуаль­ные свойства на этой стадии развития еще не отлича­ются от социальных, честь мыслится как нечто вещест­венное, что может быть дано и отобрано независимо от поступков и воли самого индивида, и т. д. Лишь на очень высокой ступени исторического развития возника­ет личность, способная ориентировать свое поведение изнутри, равняясь на усвоенные ею принципы и нормы. Только здесь появляется категория совести как внутренней моральной инстанции, осуществляющей суд над человеком, включая не только его поступки, но и его помыслы; понятие обязанности как чегото внешнепринудительного перерастает в понятие долга как внутреннего императива, а идеал родовой или сословной чести уступает место понятию индивидуального достоинства. [7 См. об этом подробнее Дробницкий О. Г. Понятие морали, с 257—284.] Нельзя не видеть, однако, условности и ограничен­ности этой схемы. Перевод формальноаналитической типологии в культурноисторическую всегда сопряжен с какимито натяжками. В данном случае трудности усугубляются неопределенностью исходных понятий. На уровне обыденного сознания логика перехода от страха («что со мной сделают?») к стыду («что обо мне поду­мают?») и от него к вине («что я сам о себе думаю?») кажется самоочевидной.





Но в психологии эти вопросы почти не разработаны. Если страх—одна из первичных, базовых эмоций, то стыд и вина — частные эмоции, от­носящиеся только к самооценке. Чувства стыда и вины обычно трактуются как специфические формы тревож­ности, но соотношение тревожности и страха, включая их внутреннюю генетическую связь, весьма проблема­тично.

Некоторые исследователи считают тревожность ро­довым понятием, а страх, стыд и вину — его частными модальностями, трактуя страх как объективную, стыд— как социальную, вину — как моральную тревожность. Другие считают страх и тревожность принципиально разными явлениями, поскольку чувство страха всегда обращено во вне, а тревоги—внутрь. Отчет об эмоции предполагает осознание и вербализацию субъектом сво­его эмоционального состояния. Испытуемые не всегда могут точно определить, какое именно чувство (страха, стыда, вины, смущения, тревоги и т. п.) они испытыва­ют, это зависит как от особенностей экспериментальной ситуации, так и от вербальных способностей и про­шлого опыта испытуемого [8 См. подробнее: Bowlby J. Attachment and Loss. Separation. Anxie­ty and Anger. N. Y, 1973, vol. II, p 404—408].

В культурологических исследованиях эти понятия еще более многозначны и связаны с контекстом. Срав­нительноисторические исследования показывают, что разные средства социального контроля не столько сме­няют друг друга, сколько сосуществуют, дифференциру­ясь по сферам своего влияния. Ю. М. Лотман убеди­тельно показывает, например, что стыд и страх не только регулируют разные сферы отношений (стыд суще­ствует только в отношениях со «своими»), но само их соотношение может изменяться в зависимости от кон­кретных исторических условий. Так, сословный кодекс чести, запрещая дворянину обнаруживать страх, вытес­няет его в подсознание, стыд оказывается сильнее страха. Напротив, в атмосфере массового террора или грубого восточного деспотизма гипертрофия страха вы­зывает почти полную атрофию чувства стыда (на это обращал внимание уже древний китайский историк Сыма Цянь), делая людей бесстыдными, так что они перестают понимать даже нормы порядочности, считав­шиеся элементарными в прошлом (характерный при­мер—моральная деградация немецкого общества в го­ды фашизма, когда многие люди не испытывали не только вины, но даже стыда, донося в гестапо на своих знакомых, и т. п.).

Еще более подвижны грани между стыдом и виной. В европейской культуре личность рассматривается как некая целостность, обладающая внутренним единством, а отдельные поступки считаются проявлением этого внутреннего начала. Напротив, в традиционной япон­ской культуре индивид рассматривается не как авто­номная «самость», а как узел партикулярных обяза­тельств, вытекающих из его принадлежности к семье и общине. Японцы, как пишет В. Овчинников, «избегают судить о поступках и характере человека в целом, а де­лят его поведение на изолированные области, в каждой из которых как бы существуют свои законы, собствен­ный моральный кодекс» [9 Овчинников В. В. Ветка сакуры. М., 1971, с. 59.]. Постоянная оглядка японцев на других и их забота о сохранении «лица» побудили многих европейских и американских исследователей, начиная с Р. Бенедикт, считать японскую культуру «культурой стыда». Новейшие исследователи считают такой взгляд упрощенным, указывая на качественные различия западного и японского понимания вины [10 De Vos G. A. et al. Socialization for Achievement. Essays on the Cultural Psychology of the Japanese. Univ. California Press, 1973, ch. V.]. Традиционная японская этика отличается от христиан­ской тем, что она является неиндивидуалистической и одновременно партикуляристской. Она призывает инди­вида не к тому, чтобы следовать голосу собственной со­вести, за которой предполагается универсальный нрав­ственный закон, а к тому, чтобы просто, без особых раз­мышлений, выполнять свои конкретные обязанности. Для нее решающее значение имеет не мотив поступка, который трудно оценить со стороны, а то, был ли посту­пок правильным с точки зрения принятой в обществе иерархии обязанностей. Когда японец оказывается не на уровне ожидаемого от него поведения, это вызывает у него сильное чувство вины, хотя оно нередко симво­лизируется как стыд.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.