WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |

Логос 1995 №6 михаил маяцкий

Некоторые подходы к проблеме визуальности в русской философии

ПЛАН

Введение.

§ 1. Почему зрение? § 2. Греки европейцев и греки русских.

§ 3. “Русская оптика”: оппозиция или иерархия (Соловьев и Шестов).

§ 4. Зрение и онтология (Франк и др.).

§ 5. Соборное зрение (Флоренский).

§ 6. Апофатика в русскоправославной оптике.

Заключительные замечания.

Введение Данное исследование, которое по причинам, кои мы сейчас изложим, было бы куда справедливее назвать наброском, про­изросло из двух расхожих идей. Первая из них — со все более смешанными чувствами осознаваемое доминирование в западной интеллектуальной истории зрения над другими формами чув­ственности, выразившееся в том, что зрение легло в основу ев­ропейского толкования познания, сознания, мышления, и вооб­ще, в той мере, в какой справедливо говорить о Европе как о ци­вилизации познания по преимуществу, в основу всей ее и, следо­вательно, как ни толкуй это емкое слово, нашей культуры. Ис­следователи анализируют веками складывавшийся эпистомологический вокабуляр (теория, созерцание, воззрение, и просто точка зрения, взгляд и т. д.); изучают, как эстетика пластичес­ких, или визуальных, искусств заложила базу, а именно идею мимезиса, для всех искусств; как эта идея результировала в пре­обладании тождества над различием, характерном для всей запад­ной философии; как она определила весь круг проблематики репрезентации; как метафора, эта ключевая фигура европейской словесности, если не дискурса вообще, выросла из различения между видимым и невидимым, из самого толкования видимости и невидимости. На эту тему написано уже немало, но разрабо­танной ее никак не назовешь. В ней еще, к счастью, немало зага­дочного; да и диахронически она освещена неравномерно.

Вторая расхожая идея — русского чекана. Она состоит в том, что в русской культуре визуальность была систематически вытесняема литературностью. Однако если моральная подопле­ка первой из двух наших идей выражается обычно в сдержан­ных, хотя и критических формулировках (приоритет зрения как выбор и судьба западной культуры, и, в силу этого, быть может, некая причина ее нынешних болезней), то в сегодняш­ней России вторая идея приобретает черты максималистского самобичевания. Результат анализа, как правило, уже заранее редуцирован к изначально вложенному схематизму: Западвизуальностьхорошо versus Россиялитературностьплохо.

Следует признать, что, по крайней мере, косвенным аргу­ментом известной правомерности второй идеи служит полная неизученность ее в современной русской исследовательской ли­тературе, неизученность, приобретающая характер симптома­тичного умолчания. В какой степени умолчание может служить аргументом, вопрос спорный. Упрекать Гераклита в пренебре­жении к Daseinsanalyse выглядит не менее нелепо, чем требо­вать от Б. Рассела прояснить отношения между четырьмя сти­хиями. И в то же время ничто не мешает нам при рассмотрении того или иного философского труда не терять из вида непрояснение, например, Гуссерлем взаимоотношения нормы и безу­мия, а Сартром пола его soi и его Autrui. К тому же в русской философской и искусствоведческой литературе появляются по­пытки не анализировать проблему, а тематизировать это умол­чание как симптом некоей, еще не артикулированной, специфи­ческой черты русской культуры, чтобы либо заклеймить эту черту как проклятье, либо строить на ее основе своеобразное русское философствование.

В любом случае нам кажется небесполезным и еще более любопытным попытаться на стыке двух этих поразному расхо­жих идей реконструировать то, что можно было бы назвать — исключительно с целью провокации, ибо оптика, как и филосо­фия, есть только одна, “западная”, — “русской оптикой”.

После введения в общую визуальную проблематику в фи­лософии мы остановимся, по возможности кратко, на некото­рых аспектах античного оптического наследия, затем перейдем к проблемноперсональному разбору некоторых страниц рус­ской философии, затронем оптические аспекты православия, проблемы, связанные с иконописью и иконоборчеством, и со­ветскопостсоветское состояние дел. Исключительная слож­ность и полная неразработанность темы освобождает нас от обязанности делать какие бы то ни было выводы. Нашей целью было лишь завязать, или, скорее, развязать разговор.



§ 1. Почему зрение? Та гипотеза, что самые отвлеченные идеи, включая фило­софские конструкции, замешаны на той или иной визуальности — апеллируют к более или менее простым наглядностям, к неким графам; либо обнаруживают пространственновизуальное измерение в любом высказывании, будь то научное положение или метафора (различие между которыми как раз за счет этого пространственнописьменного detour'a и стирается); либо всем своим дискурсивным строем воспроизводят некую антропо­морфнонаглядную динамику, некую расчерченную человечес­кой моторикой пространственную структуру, — эта гипотеза стала едва ли не тривиальностью. Но в какой степени эта гипо­теза универсальна, в каких государственных, временных и сущностных границах она осмысленна? В западной философии по­следних десятилетий предпринимаются различные, от разных предпосылок стартующие, попытки описать историю становле­ния и развития этой особенности именно как черты европейского мыслительного пути. Уже как об общем месте говорят о харак­терном для Запада “приоритете зрения”, указывают разные то­му причины. Сегодня предпочитают спрашивать не о визуаль­ной сводимости мышления вообще, а о том, какая конфигура­ция европейского мышления взывает к наглядности? Почему европейский дух успокаивается, обретя ее? Историка идей не мо­жет удовлетворить такая общая постановка проблемы: начались исследования различий между разными европейскими оптичес­кими парадигмами, известными и забытыми, перспективными и тупиковыми, господствующими и репрессированными.

Применительно к России такие исследования, насколько мы знаем, не проводятся. И, на наш взгляд, напрасно, ибо в момент интенсивных поисков того, что называют “русской идентичностью”, было бы, кажется, не менее важным предпри­нять конкретный проблемный анализ реальных культурноан­тропологических оснований соответственно европейской и рус­ской культур, чем мучительно рожать новую идеологию, снова и снова выдумывая конструирующее отличие России от Запада.

И в самом деле, успокаивается ли, достигнув нагляднос­ти — “русский дух”? Принципиальное оптическое понятие научной ментальности Нового времени — очевидность — оказывается расколото внут­ренней противоречивостью: зрение выступает в нем одновре­менно и источником наидостовернейшего знания, и причиной всевозможных иллюзий. Одно ли и то же имеют под ним в виду Декарт, обосновывающий ею всякую науку и всякое зна­ние, и русские философы, однозначно осуждающие ее за кол­лаборационизм с тупой “всеголишь” реальностью? В русскую философию эту, как и многообразную другую философскую проблематику, можно вписать только задним числом. В России никогда не было никакой оптики. Сегодня ее нет и на Западе, нет нигде. Этот род знания или, быть может, воображения, который сегодня не помещается ни в одну клас­сификацию наук, но и в философии не находит себе места, сыграл вместе со своим близнецом, астрономией, ключевую роль в становлении современной рациональности и умер с эпо­хой, которой он был нужен. К тому времени, когда — устами Декарта — была эксплицитно сформулирована эвидентномиметическая парадигма европейского мышления (то, что Деррида назвал “метафизикой присутствия”, а Хайдеггер просто ме­тафизикой) нужда в ее строительных лесах, в оптике, отпала. Некогда завораживавшая философов, она затем бесповоротно сциентизировалась, расщепилась и перешла в ведомство разных дисциплин: геометрии, квантовой физики, своей не более чем тезки — оптики как части физики, экспериментальной психо­логии, офтальмологии... Читатель, решивший сегодня поинте­ресоваться современным положением дел в том роде размышле­ний, что в древности обнимал устройство и лечение глаза, фи­зику и, прежде всего, метафизику, света, стихиеведение огня и воздуха, учение об оптических иллюзиях, мифософию цвета, учение о страстях, метафизику тождественного и иного и мно­гое другое, вынужден будет уточнить, что же именно он хочет знать. Сегодня мы не можем взглянуть на эту пограничную область античного знания, иначе как из какойлибо из опреде­ленных дисциплин, неизбежно проглядывая, таким образом, несводимую ни к одной из них историческую особенность пред­мета. Принципиальная трудность, с какой мы здесь сталкива­емся, заключается в том, что наука еще до недавнего времени осмысляла свою историю с точки зрения отбрасывания заблуж­дений и поступательного движения к истине, в то время как философия, напротив, научилась — и отчасти научила нау­ку — чувствительности, если не сочувствию, к отсеченным и таким образом утраченным историческим возможностям, ценит их часто выше тех, что вследствие их агрессивности, выживае­мости, одним словом, воли к власти, смогли реализоваться.





Разумеется, и в России активно использовали — и злоупот­ребляли ей — оптическую метафорику, т. е. сравнивали поз­навательную и вообще мыслительную деятельность со зрением. Но достаточно ли этих loci communes, чтобы констатировать преемственность или принадлежность к одной визуальной па­радигме? Одно ли и то же имелось в виду на Западе и в Рос­сии? в V в. до н.э. и в XIX в. н. э.? Здесь пока не ставится вопрос о “специфике” или какойлибо другой внеевропейской экзотической философии. Речь идет вообще о стирании distinctio, или, если угодно, difference, характерном для всяко­го тотализирующего чтения.

§ 2. Греки европейцев и греки русских Отправившись к истоку философского проекта, в антич­ность, на поиски “начала”, мы скоро будем вынуждены, едва найдя, его “переписывать”. Схемы „материализм — идеализм", „миф — логос", „натурфилософия — антропология" и даже „до — послесократики" нам мало могут помочь. Основной во­дораздел между оптическими парадигмами лежит, видимо, между Платоном, Демокритом, Эмпедоклом, с одной стороны, и АристотелемТеофрастом, с другой. Уже читая Платона, мы задаемся вопросом, не подправила ли его традиция таким обра­зом, что сохранила лишь безликоуниверсальный топос “око души”, выкинув конкретные платоновские представления об оке, о зрении (ведь это только философские идеи самоценны, в науке же следует заменять ложные представления истинными). Так нашла свое обоснование контаминация платоновского “зре­ния души” со зрением как мы его сегодня себе представляем. Од­нако Платон не мог не сравнить мышление (умозрение) со зре­нием как он его тогда представлял, а именно как истечение из глаз неких тонких тел, встречающееся с истекающими от самого предмета тонкими телами, которые сгущаются в среде между ни­ми и в случае подобия образуют видимые формы и т. д. Соответ­ственно, сравнение было оправдано только в том случае, если под умозрением Платон понимал нечто сходное: скажем, некую формообразующую активность мышления, интендирующую по направлению к идеям, которые отвечают ей также своеобразной деятельностью; их взаимодействие должно строиться по принци­пу “подобное познается подобным”, и в случае выполнения этого принципа осуществляется “видение” идей. Таким образом, проследив внимательно, чему же именно уподобляет Платон мышление, мы, вероятно, сможем обнаружить такие аспекты платоновского представления об умозрении, которые выходят за рамки собственно его доктрины, ибо прослеживаются только во внедоктринальном метафорическом пространстве.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.