WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |

"Все лица и общественные слои, отдельные от народа, трепещут этой ожидаемой развязки. Не вы одни, а также и мы желали бы избежать ее" (10, 92). Почему же, собственно? Потому что восставший народ не станет разбирать и не пощадит само просвещение, дорогое сердцу образованных людей, вместе с носителями его. Обращаясь к своему собеседнику, автор "Писем без адреса" предлагает ему средства для предотвращения этой страшной развязки, хотя, поступая так, он изменяет народу, ибо "ничьи посторонние заботы не приносят людям такой пользы, как самостоятельное действование по своим делам" (там же). Другими словами, каковы бы ни были поступки темного и дикого народа, они в конце концов все же были бы ему полезны, и, не упиваясь этой перспективой, Чернышевский признает ее объективно оправданной.

Как же следует понимать его заботу о просвещении и это последнее предупреждение царю? Что это риторический прием, ирония над самим собой? Отчасти да, но не вполне. Есть доля серьезности в этой иронии. Чернышевский не ждет благоразумия от царского правительства, по крайней мере в данный момент. Он не идеализирует и предстоящую крестьянскую революцию. Никто не может изменить ход истории одни потому, что у них нет средств для этого, другие потому, что имеют средства, но не хотят ими воспользоваться. Выход всегда есть, любил говорить Чернышевский, и только воля людей, от которых это зависит, не может его принять значит, все равно, что нет. Но хотя Чернышевский понимает относительную неизбежность того, что Маркс назвал однажды аграрным терроромкогда веками скопившаяся народная ненависть вырвется наружу, он вовсе не проповедует святое варварство, искупающее грехи мира сего, или sacrificium intellectus самоотречение просвещенных людей, спасающих душу в кровавой купели народного бунта.

Такая позиция, или, точнее, поза, также представляет собой остаток либерализма в демократическом движении, как и надежда на царя. Бывает либерализм с кинжалом и гильотиной; Герцен понял это в последние годы жизни. Высказанная им мысль о возможности бескровных уступок со стороны господствующих верхов сама по себе не ложна. Такая возможность целиком зависит от обстоятельств, от силы поднимающегося общественного движения. Ложно у Герцена другое мысль о традиционной несклонности России к борьбе классов. В этом он сближается даже с М. П. Погодиным, который изложил подобную теорию еще в 1845 году.

Вера в исконные народные начала "русского социализма" не противоречила и анархическим конспирациям Бакунина. Достаточно вспомнить идею крестьянской монархии. Расхождение между Чернышевским и Герценом возникло именно на почве той или другой оценки народных начал. К счастью для русского революционного движения, Чернышевский был просветителем, и такая историческая позиция способствовала его более последовательному демократизму. В этом и состояла драгоценная амальгама наследия 60х годов. Автор одной ученой и содержательной книги сомневается в применимости термина "просветитель" к Чернышевскому, но без всякого основания[1]. Другое дело, что этот термин не уместен по отношению к Герцену, чьи достоинства и недостатки ближе к романтическому направлению европейской культуры. Разница между просветителями и романтиками, с полной точностью описанная Марксом и Лениным, не должна быть забыта, когда речь идет о сложных фигурах русского общественного движения эпохи падения крепостного права. Особенность Чернышевского, наметившаяся еще в споре о причинах гибели римской цивилизации, состояла именно в том, что он был просветителем среди революционных демократов XIX века, а не романтиком дворянского или разночинского типа.

Что касается веры в социалистический характер крестьянской революции, то никакого градусника для измерения ее нет. Она присуща и Герцену, и Огарёву, и Бакунину, не только Чернышевскому. Она принадлежит к героическим иллюзиям революционных народников 70х 76 годов [2]. Иллюзии же, как известно, являются недостатком, а не достоинством, хотя иные недостатки выше иных достоинств, правда, до известного предела. Эта диалектика лежит в основе всех оценок деятелей русского революционного движения в классической марксистской литературе, и невозможно заменить ее ни абстрактным осуждением утопического социализма, ни столь же абстрактной реабилитацией его, которая, видимо, отвечает научной моде сегодняшнего дня.

В самостоятельном движении снизу Чернышевского привлекала не традиционная социальная мудрость народа, в которую он, оставаясь просветителем, не верил, даже понимая некоторые преимущества неразвитости (как это понимали в свое время Дидро и другие французские просветители), а то обстоятельство, что на всех уровнях общества среди дюжинного большинства есть люди исключительные, которых может разбудить минута вдохновенной энергии. Если народ будет вынужден заняться самодеятельным решением своих дел, эти люди сумеют выделиться из общей темной массы и направить движение вперед "искусной и сильной рукой" (7, 882). Так пишет Чернышевский в своей знаменитой статье "Не начало ли перемены?". С другой стороны, появление рассказов Николая Успенского является для него доказательством духовного роста самих образованных людей, среди которых есть уже люди, способные понимать народ и находить пути к общению с ним на почве обыкновенного человеческого смысла, вместо того чтобы просто сочувствовать меньшому брату или кланяться ему в пояс, согласно другой барской причуде. Таким образом, Чернышевский считает возможным единство стихийного революционного порыва снизу с высшим просвещением, считает доказанным, что пропасть между тем и другим преувеличена стараниями "славянофилов и других идеалистов, вслед за славянофилами толкующих о надобности делать какието фантастические фокуспокусы для сближения с народом" (там же, 889).

Хотя автор "Писем без адреса" пошел дальше всех в понимании непримиримости классовых противоречий, это вовсе не значит, что он является более крайним и нетерпеливым экстремистом, чем Герцен, стремившимся к немедленному разжиганию крестьянской революции. Ничего похожего не видно даже из прокламации к барским крестьянам, если принять, что она действительно написана Чернышевским. Прокламация содержит два главных момента. Вопервых, доказательство того, что от царя нечего ждать настоящей воли; вовторых, требование не устраивать разрозненных и преждевременных бунтов, а ждать, пока не будет подготовлено общее сознание необходимости общественного переворота. Вопрос о своевременности выступления должен быть решен организацией революционеров, авторов обращения к крестьянам, знающих, каково положение дел во всей России. А так как подобной организации в 1861 году, когда была написана эта прокламация, практически еще не было, то одно из двух: либо нужно признать, что здесь присутствует момент революционной мистификации (на Чернышевского это не похоже), либо речь идет о необходимости сохранять выдержку, пока такая организация выработается. Все это не так далеко от тех настроений, которые, видимо, разделял и Герцен в последние годы жизни.

Вторая перспектива подтверждается позднейшим рассказом "Пролога", в котором Волгин говорит о неудачных восстаниях французских республиканцев 30х годов прошлого века. "А чего было и соваться? Если бы было довольно силы, чтобы выиграть, то и сражатьсято было бы нечего: преспокойно получали бы уступки одну за другою, дошли бы и до власти с согласия самих противников. Когда видят силу, то не будут вызывать на бой, смирятся, самым любезным манером. Ох, нетерпение! Ох, иллюзии! Ох, экзальтация!" (13, 54). Разумеется, эти рассуждения также нужно понимать гипотетически, но это все же рассуждения самого Чернышевского, анализ одной из возможностей.

Ближе всего к истине, мне кажется, точка зрения И. А. Саца в старой его, но превосходной статье "Чернышевский революционер", напечатанной в журнале "Литературный критик" (1939, № 1011). Он пишет о размышлениях Чернышевского над тактическими вопросами русской революции: "В них надо разделить два момента. Первый надежды на мирный общественный переворот; они не играли в политической проповеди и деятельности Чернышевского никакой роли и выражали только мечту о том, как было бы хорошо, если бы народу не пришлось принести кровавые жертвы ради того дела, которое отвечает интересам всего человечества. Чернышевский ни разу не высказывал этой мысли, не сопровождая ее ироническим комментарием по своему же адресу. Второй момент опасение, как бы революционные интеллигенты, возможные предводители народа в будущем восстании, не подняли народ преждевременно. И эта мысль никогда не определяла всей революционной тактики Чернышевского; все же она не была для него маловажной и потому должна быть объяснена".

Метод distinguo, я различаю, есть именно диалектический метод определения конкретного смысла общих понятий, раздвоения единого. Если так, то следует, может быть, и в самом ироническом комментарии Н. Г. Чернышевского, который бесспорно играет у него большую роль, видеть две стороны. Разделим их. Ирония над самим собой защищает нас от пошлой наивности, сохраняющей веру в красноречивые объяснения там, где речь идет только об отношении сил, о фактах, которые нельзя изменить никакими словами. Ирония над собой защищает также от боязни ждать неизбежного изменения фактической обстановки, годить, по насмешливому выражению СалтыковаЩедрина, от жестов отчаяния, успокаивающих больную совесть. "Ох, нетерпенье!Ох, иллюзии! Ох, экзальтация!" Бывают такие положения, когда только иронический комментарий по своему же адресу может закрыть от нашего взора пропасть между созревшим пониманием и фактическим отношением сил.

2. Нелатон знаменитый хирург, каутеризация прижигание, нояды и митральяды массовые потопления и расстрелы времен террора французской революции. Дурные страсти, вырезывание языков все это взято из словаря Бакунина. Дурные страсти: "Мы понимаем революцию в смысле разнуздания того, что ныне называют дурными страстями" (Программа Международного социалистического альянса, отд. 21, п. 5); вырезывание языков см.: Издания общества "Народная расправа", № 2[3].

3. Война против искусства и поэзии старая идея уравнительной демократии и социализма. На эту тему можно было бы написать не лишенное интереса историческое исследование. Характерное исключение, начиная с Платона, делалось для музыки, точнее, для хорового пения как средства поддержания коллективности. В написанной Марксом и Энгельсом брошюре о бакунинском Альянсе это отмечено: "Одна только музыка была, повидимому, призвана избежать аморфности, на которую повсеместное всеразрушение обрекало все искусства и науки. Нечаев от имени комитета предписывал поддерживать пропаганду посредством революционной музыки и всячески пытался подобрать мелодию к этому поэтическому шедевру, чтобы молодежь могла распевать его ("С.Петербургские ведомости" № 190)" [4]. Речь идет о стихотворении Огарёва "Студент", посвященном "молодому другу Нечаеву". Трудно удержаться от сравнения с китайской "культурной революцией".

4. "В Nancy я посмотрел как и в Страсбурге на изуродованные статуипамятники, и мне жаль стало якобинцев, что они так пакостничали" (Герцен Огарёву, 2 июля 1869 года; 30, кн. 1, 145). "Довольно христианство и исламизм наломали древнего мира, довольно Французская революция наказнила статуй, картин, памятников, нам не приходится играть в иконоборцев. Я это так живо чувствовал, стоя с тупою грустью и чуть не со стыдом... перед какимнибудь кустодом, указывающим на пустую стену, на разбитое изваяние, на выброшенный гроб, повторяя: "Все это истреблено во время революции" (20, кн. 2, 593). Так писал Герцен, обращаясь к Бакунину. Иначе к И. Тургеневу по поводу террористических актов ирландских фениев: "Вот что изза туч и тумана поднимается фенианизм. Четыре взрыва в Лондоне и капитал разбежится, да, это варварство сам Луи Блан переполошился ну а не варварские средства много сделали?" (20 декабря 1867 года; 29, кн. 1, 242). В письме к дочери от 21 декабря 1867 года: "Не хотели люди революцию Гарибальди (высланного из Лондона. М. Л.) вот им идет Ягабальди... Представь себе, как Савич и другие капиталы дрожат в своих конторах" (там же, 244). В письме к Н. П. Огарёву от 29 декабря того же года Герцен допускает, что "и нас прищемит гденибудь, как мух" (там же, 251 252). Сто лет спустя деловое население Сити больше привыкло к взрывам, хотя Герцен считал их признаком того, что дан финал. Из письма Тургеневу видно, однако, что он видел в финале, то есть в гибели западного мира, не единственную возможность. "Есть еще силы, которые могут оплодотвориться наукой и спасти организм, но сама наука, не Плиний, Сенека не спасли его".

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.