WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |

Из нашего далека мы часто бываем слишком непримиримы, и не всегда с пользой для дела. Самые мирные люди, знающие только борьбу за место под солнцем в научных учреждениях, жаждут крови, когда речь идет о временах Робеспьера. Существует дурная привычка все "заострять", доказывая свою воинственность за счет истории. Отсюда, быть может, несколько снисходительный тон нашей исторической литературы по отношению к словам Герцена о революционном терроре. Между тем здесь нужен более точный анализ, способный провести разграничительную линию именно там, где ей надобно быть. Критические замечания Герцена по поводу методов хирургии и каутеризации вовсе не означают уступку либеральной постепеновщине. Он попрежнему преклоняется перед революционной энергией якобинцев, хотя жалеет о готических статуях, сломанных ими в Страсбурге и Нанси. Речь идет о другом. Якобинцы, уравнители, пророки божьего царства на земле были сильны стихийной ненавистью к имущим, наивной верой в страшный суд над испорченным миром. Их иллюзии связаны с детством революционного движения, они исторически оправданы. Но где взять эту наивность в эпоху научного знания? Не будет ли это притворством, двуличием, искусственным варварством пресыщения? Нужно понять Герцена: он возражает не против оружия, направленного разумом, понимающим ход исторических событий. Роды нужно облегчить, и для этого может понадобиться нож хирурга. Герцен возражает против барского восхищения слепотой, стихийным гневом масс, обращенным часто в ложную сторону именно потому, что народная ненависть не соединилась еще с революционной теорией. Он отвергает социальную демагогию Бакунина: "Честно мы не можем брать на себя ни роль Аттилы, ни даже роль Антона Петрова. Принимая их, мы должны будем обманывать других или самих себя. За эту ложь нам придется отвечать перед своей совестью и перед судом близких нам по духу" (20, кн. 2, 588).

Где налицо участие в революционной жизни людей двойных, внутренне ломанных, не верящих в свои крайности, но всегда, во всяком хоре берущих самую высокую ноту (будь это ультраклассовая точка зрения или чтонибудь обратное), перед нами опасность, понятая Герценом. Он заметил фальшь бакунинской проповеди неподкупного невежества, слепого, но искусно направляемого сознательной волей фанатизма. Разжигать ярость, развязывать все дурные страсти, оставляя холодное понимание вещей для немногих, стоящих за кулисами дела, это уже начало нечаевщины. "Нет, великие перевороты не делаются разнуздыванием дурных страстей, писал Герцен. Христианство проповедовалось чистыми и строгими в жизни апостолами и их последователями, аскетами и постниками, людьми, заморившими все страсти кроме одной. Таковы были гугеноты и реформаторы. Таковы были якобинцы 93 года. Бойцы за свободу в серьезных поднятиях оружия всегда были святы, как воины Кромвеля, и оттого сильны" (там же,592593).

Никто не может сказать, что Бакунин или Нечаев бесчестные властолюбцы, мечтавшие о пьедестале из мертвых тел. Это далеко не так. У настоящих властолюбцев на устах мораль, свои преступные замыслы они держат в глубокой тайне. Нечаев и нечаевцы, наоборот, болтали о необходимости для настоящего революционера отречься от морали и принять военный устав Игнатия Лойолы. Даже провокаторша Александровская заметила, что в речах Нечаева было много наивного легковерия[4]. Чем бы стал при других обстоятельствах этот ивановский мастеровой, мы не знаем, его поведение на суде и в крепости драма высокого революционного мужества. И все же политическая философия Нечаева была опасной ересью, которая принесла молодому тогда революционному движению в России весьма ощутимый вред.

Нечаевщина это апология зла как революционного начала. Наша задача состоит в отрицательной деятельности, разрушении всего, излагал основатель общества "Народная расправа" свою программу студенту Аметистову [5]. Хотя эта терминология вышла из разложения гегелевской школы, она имеет весьма практический смысл. Нечаев следовал правилам составленного им "Катехизиса", где революционные методы смешаны с уголовными. Нож, петля, яд, провокация, принесение в жертву невинных ради торжества общей легенды, распространение ложных слухов, многостепенный обман, в котором должны быть запутаны все члены организации, так что истина известна только немногим, точнее говоря, одному лицу, ткущему эту паутину, и слепое повиновение остальных вот облик нечаевщины согласно ее теории и практике. Цель оправдывает средства. Это старое иезуитское правило подкреплялось в нечаевщине какойто полунаукой, утверждавшей, что все нравственные истины пустые фразы, скрывающие в своей благообразной внешности классовый интерес, ленивое барство или наивные иллюзии, которые умный человек может возбуждать в толпе, если он знает технику этого дела и свободен от предрассудков. Во имя конечной цели Нечаев считал полезным создавать при помощи рассчитанной лжи искусственный ореол вокруг собственной личности. Все несогласные и неподчиняющиеся должны погибнуть. Террор против своих был, писали Маркс и Энгельс, единственным пунктом этой программы, который начали выполнять[6].

Тема нечаевщины имеет не только историческое, но также вполне современное и, можно даже сказать, слишком актуальное значение. Пользуясь злоупотреблениями, известными под именем культа личности, защитники так называемого свободного мира делают все, чтобы смешать в сознании масс ленинское знамя с нечаевщиной и шигалевщиной. Нет ничего опаснее такого сдвига для победы коммунистических идеалов над предубеждениями, над недоверием большой массы людей, движимых в сторону коммунизма их реальными интересами. К этому средству часто прибегают те, кто стремится усилить в общественной психологии мотивы отталкивания от всего передового и лучшего, раздуть ретроградное движение в современном мире.

Марксизм учение, разоблачающее лицемерие классовой морали, чуждое всякому фразерству, отвергающее проповедь непротивления злу насилием. В своих оценках исторических деятелей Маркс и Ленин больше уважали ершей, чем карасей, по терминологии СалтыковаЩедрина. Но в марксизме если не говорить о принесших ему только вред вульгарных толкованиях нет ни следа какойнибудь апологии зла, нет никакого выворачивания наизнанку положительных ценностей старой культуры, опошленных мещанством.

Классовое общество имеет две стороны. Его лицевая сторона не укради, не прелюбы сотвори, закон права и закон нравственный. Нормы общества, основанного на классовом неравенстве, необходимо должны быть узки и лицемерны. Поэтому иная проститутка выше порядочной буржуазной дамы, устами воров и бродяг часто глаголет истина, а открытое применение силы бывает честнее лицемерной законности. Но все этоцветы зла, и каждый из этих случаев есть казус, уместный в романе, как писал Ленин Инессе Арманд, отвергая лозунг свободной любви [7]. Действительно, множество романов и пьес основано на подобной ситуации. Но это вовсе не значит, что на ней могут быть основаны теория и программа действий. Поставить на место буржуазной нравственности буржуазную безнравственность не наша цель.

Уголовные методы применение большой лжи в политике и всяческие инсценировки, другими словами, то, что в американской полицейской практике называется frame up (подстроенный суд, провокация), эти грязные приемы и ложные оправдания не совместимы с ясной политической философией марксизма. Разумеется, можно и нужно обмануть жандарма, фашиста, насильника, и как обойтись без этого в практической борьбе, если даже святым разрешалось провести чёрта? Но есть мера и грань, есть заповедь коммунистической морали, запрещающая обманывать народ даже во имя самых лучших целей. Ложь во спасение в политике, искусстве, воспитании нечто в высшей степени скользкое, опасное и просто немыслимое с точки зрения научного коммунизма, изжившего двойную бухгалтерию по отношению к массе, эту слабость многих старых революционеров и социалистов.

Герцен заметил пропасть, отделявшую заговорщиков бакунинского типа от народа, которым они хотели управлять. Он заметил двуликость такой политики, предпочитающей опираться на слепоту, а не на сознательность масс. Критика Герцена во многом совпадает с критикой Маркса в его известной брошюре о бакунинском Альянсе. Замечательно, что уже в октябре 1869 года Герцен писал Огарёву: "Ты думаешь, что призыв к скверным страстям отместка за скверну делающуюся, а я думаю, что это самоубийство партии и что никогда, нигде не поставится на знамени эта фраза" (30, кн. 1, 207). Есть много общего у Герцена с Марксом и в критике казарменного коммунизма бакунинской утопии, напоминающей содержание толстой тетради длинноухого Шигалева.

Критики ленинизма в реакционной литературе Запада часто обращаются к "Бесам" Достоевского. Этот роман, задуманный как памфлет против революционной России, содержит некоторые портретные черты нечаевщины. Достоевский не только изучал эту среду по судебным отчетам, он хорошо знал ее изнутри, ибо следует верить признаниям великого писателя: он сам мог бы стать нечаевцем. Но критика Герцена глубже критики Достоевского, она очищает и углубляет мысль, не толкая ее в старое болото.

Автор "Бесов" с искренней яростью казнил своеволие своих героев, переходящее в деспотизм по отношению к большинству. Но здесь его анализ останавливается, уступая наплыву реакционных идей. Даже второе крещение в уме гениального человека не может избавить такие идеи от полного ничтожества. О деспотизме революции шумели аристократы и либералы еще со времен Конвента. Все, что задевало их интересы, они называли деспотизмом, и принять участие в этом хоре было падением для такого писателя, как Достоевский. Ошибка его не в том, что он посвоему хотел отречься от нечаевщины, портрет, написанный им, отчасти соответствует оригиналу, местами он сбивается на лихорадочно набросанную карикатуру, а в других местах сатира уступает самой реальности. Нельзя также ставить в вину писателю то, что является его громадной заслугой, а именно самую постановку вопроса, гак глубоко задевающую мысль человечества и полную серьезного смысла. Ошибка Достоевского в попытке отождествить уродливую тень старого общества, упавшую на революционное движение, с этим движением. За это великий писатель наказан: все продажные шкуры ретроградных направлений, толкующие о тоталитарности Октябрьской революции (не говоря о дураках, которых не сеют, не жнут), ныне держатся за фалды его старомодного сюртука.

В борьбе с мещанином бунтующим, пришедшим к бакунинской идее всеобщего разрушения, Достоевский вступает в союз с рутиной мещанства старого, казенного и церковного. Критика Герцена глубже, ибо он видит, что серьезной разницы между двумя видами мещанства нет. От крикливой революционной фразы до лампадного масла расстояние не гак велико. Это два крайних пункта колебания одного и того же маятника. В своих критических замечаниях против всеобщего разрушения Герцен не забывает отметить родство этой идеи с психологией царской казенщины. Бакунинское "казеннобюрократическое устройство уничтожения вещей" кажется ему какойто белой горячкой (30, кн. 1, 144145, письмо к Огарёву от 2 июля 1869 года). Не подкупает Герцена и хвастовство уничтожением государства. Он предвидит другое ведь проведение в жизнь широких планов Бакунина, не вытекающих из сознания масс, нужно обеспечить армией фискалов и палачей. "Не начать ли новую жизнь с сохранения социального корпуса жандармов?" Вспоминает Герцен в письмах "К старому товарищу" и экономические утопии Аракчеева (20, кн. 2, 585). Все это близко к гениальному образу угрюмбурчеевщины, нарисованному пером Щедрина.

Герцен, так же как Достоевский, мог бы написать "Житие великого грешника". Он сам говорит о "грешных мечтах слишком старых и слишком молодых". Слишком старые это Бакунин. От старины, которая связывала его с Бакуниным в прошлом, Герцен постепенно отказался в 60х годах. Слишком молодые ? Это вопрос сложный. В пользу Герцена говорит то обстоятельство, что, несмотря на свои колебания, он сумел в конце концов оценить Чернышевского и молодых штурманов буду щей бури, понял важную роль нового социального элемента разночинцев. Есть чтото серьезное и в попытках Герцена дать более глубокий анализ движения "новой России", чтобы отделить верный демократический тон от фальшивого. В одном письме 1867 года он говорит: "Это не нигилизм; нигилизм явление великое в русском развитии. Нет, тут всплыли на пустом месте халат, офицер, писец, поп и мелкий помещик в нигилистическом костюме" (29, кн. 1, 110).

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.