WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |

Может быть, не все провидел Герцен и даже наверно не все (не все мог провидеть и Карл Маркс), однако, во всяком случае, в этой постановке вопроса никакой склонности к либерализму нет. "В одном месте круче, в другом мирнее". Маркс и Энгельс также допускали, что имущий класс volens nolens пойдет на сделки, по крайней мере в некоторых странах, где военнобюрократический аппарат еще не вырос из пеленок. После второй мировой войны в связи с изменившимся отношением сил эта постановка вопроса возродилась, и мы говорим теперь о возможности при известных условиях перехода власти из рук имущей буржуазии в руки передовой части народного большинства сравнительно мирным путем, то есть без гражданской войны. Эту возможность нельзя исключить, несмотря на кровавый туман, поднимающийся из недр цивилизации, и при прочих равных условиях ее следует предпочесть. Если так, не пора ли взглянуть на политическое завещание Герцена с точки зрения современного опыта? Другая сторона вопроса о насилии связана с отношением революционеров к широкой массе в ходе строительства новой жизни. Здесь Герцен еще более прав. То, чего он не хочет принять в ученик Бакунина, это шигалевщина (из "Бесов" Достоевского), превращение большинства в стадо, управляемое посредством палки и собачьего лая. Бакунинский вгляд, согласно которому все вопросы можно решить приказом, администрацией, был неожиданным возрождением аракчеевских методов под знаком революционной фразы. Герцен имел основание думать, что такая прививка казенного рвения к древу социализма может толкнуть народные массы в обратную сторону в объятия злейших врагов революции, создать ретроградное движение и надолго запутать, запугать людей, особенно крестьян. Или же произойдет другое. "Страх вообще вгоняет внутрь, бьет формы, приостанавливает их отправление и не касается содержания". Неизжитые формы дадут себя знать иным путем. "Подорванный порохом весь мир буржуазный, когда уляжется дым и расчистятся развалины, снова начнет с разными изменениями какойнибудь буржуазный мир" (20, кн. 2, 577).

Старое общество держится не столько силой, сколько признанием. Чтобы одолеть эту привычку, нужно пробудить сознательность масс. "Обойти процесс пониманья так же невозможно, как обойти вопрос о силе. Навязываемое предрешение всего, что составляет вопрос, поступает очень бесцеремонно с освобожденным веществом" (там же, 583). Действительно, глубокий экономический переворот в условиях жизни может совершиться только через многие сложные звенья, путем развития, а не простым усилием воли и напряжением средств, управляемых ею.

Этот старый спор получил громадное, практически осязаемое значение на другой день после нашей революции. Победив с оружием в руках, революционным насилием, нужно было решать более сложные задачи экономические, культурные. В статьях и выступлениях Ленина этих лет нередко слышится глубокое предостережение: прежние революции гибли именно потому, что рабочие не могли удержаться твердой диктатурой и не понимали, что одной диктатурой, одним насилием, принуждением удержаться нельзя. Нужно привести в действие моральный фактор революции, победить старый мир более высокой культурой. "Скажут: вместо насилия Ленин рекомендует моральное влияние! Но глупо воображать, что одним насилием можно решить вопрос организации новой науки и техники в деле строительства коммунистического общества. Вздор! Мы, как партия, как люди, научившиеся коечему за этот год советской работы, в эту глупость не впадем и от нее массы будем предостерегать" [2].

Прочтите эти слова, сказанные Лениным в борьбе с напором мелкобуржуазной стихии, грозившей затопить, испортить завоевания сознательных рабочих России, прочтите все, что сказано им против вульгарного "революционаризма" в области культуры, против мании иконоборчества наших доморощенных докторов Карлштадтов, переносивших в новую жизнь свою декадентскую страсть к разрушению, и вы поймете, что наследство Герцена не пропало даром.

"Новый водворяющийся порядок, писал Герцен, должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной. Нанося удар старому миру, он не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все немешающее, разнообразное, своеобычное. Горе бедному духом и тощему художественным смыслом перевороту, который из всего былого и нажитого сделает скучную мастерскую, которой вся выгода будет состоять в одном пропитании, и только в пропитании" (20, кн. 2, 581).

Клара Цеткин сохранила нам знаменитые слова Ленина, направленные против социальной истерии мещанства, рождающей в нашем веке различные формы взвинченного отрицания, то во имя чисто классовой пролетарской культуры, то во имя новаторства вообще. "Мы чересчур большие "ниспровергатели в живописи", сказал Ленин. Красивое нужно сохранить, взять его как образец, исходить из него, даже если оно "старое". Почему нам нужно отворачиваться от истинно прекрасного, отказываться от него, как от исходного пункта для дальнейшего развития, только на том основании, что оно "старо"? Почему надо преклоняться перед новым, как перед богом, которому надо покориться только потому, что "это ново"? Бессмыслица, сплошная бессмыслица!"[3].

Я привожу эту цитату не для того, чтобы задеть современных поклонников бога всяческой новизны. Им уж придется какнибудь примириться с тем, что Ленин был "классик", подобно Марксу и Энгельсу. Я привожу эту цитату, чтобы сравнить ее с заключительными словами первого из писем "К старому товарищу" Герцена. Вот эти слова:

"И кто же скажет, без вопиющей несправедливости, чтоб и в былом и отходящем не было много прекрасного и что оно должно погибнуть вместе с старым кораблем" (20, кн. 2, 581). Герцен вложил в эту фразу много искреннего чувства. Не потому ли, что его дворянскому сердцу были дороги "старые камни"? Не знаю. Бакунин ведь тоже не в подвале родился. Анархизма всегда было достаточно и в блужданиях дворянской богемы.

Современному читателю может показаться странным, что модернистские революции в искусстве ставятся здесь в один ряд с верой в насилие. Исторически это так. Читая произведения Ленина времен начала Советского государства, мы видим, что для него "нелепейшие кривляния", выдаваемые за революционную ломку старой эстетики, были проявлением той же стихийной силы, которая рождала мешочничество, анархию, бешеный раж одичавшего обывателя, занимающего всегда самую левую (или самую правую) позицию, большого поклонника огня и железа. В умах миллионов людей, разбуженных падением тысячелетнего рабства, бакунинская страсть к разрушению столкнулась с хранительной силой Герцена. Теперь каждый пионер знает, как простое арифметическое правило, что нужно овладеть культурным наследством. Великое, неоценимое завоевание ленинизма! Предтечей Ленина на этом пути был Герцен.

Либеральная схема распределяет все исторические явления между двумя полюсаминасилием и культурой. Это, конечно, совсем не похоже" на истину. Насилие часто служило единственным средством для возрождения духовной жизни. Гражданская война против феодальных классов Европы была условием расцвета культуры на пороге Нового времени. Французская революция с ее террором и войнами больше обновила мировую поэзию, чем все эстетические теории XVIIXVIII веков. Только хороший урок, от которого трещат бока, может отучить культурных людоедов, антропофагов, как называет их Герцен, от кровавой привычки терзать народы, мучить и убивать каждого, кто мешает их богатству, их процветанию, прикрывая свою повседневную благообразную антропофагию лицемерной гуманностью, фразами о свободе личности. Но чем дольше держится насилие над массами, тем страшнее сила отпора. Такова стихийная диалектика истории. Кроме нее, разумеется, есть и сознательная классовая политика, отдающая себе отчет в необходимости решительных мер для подавления беспощадного врага. Мы знаем, что в исключительных случаях Ленин не останавливался перед обращением к последнему средству устрашающим методам революционного террора, и мы не будем вместе с премудрым обывателем строить кислую мину по поводу таких положений, которые не выбираются людьми, а создаются неотвратимыми обстоятельствами.

Это значит, что зло может входить в состав той силы, которая творит благое. Ведь слабая проповедь добра никогда не мешала жизни идти своим жестоким путем, а вера в отвлеченный нравственный идеал, как тысячу раз доказано самой честной литературой мира, есть метафизический предрассудок, выгодный более сильной стороне.

Отсюда вовсе не следует, что добро и зло равны и нет разницы между ними. Теоретически такой вывод был бы софистикой, жалким парадоксом, также пригодным для поддержания старых, несправедливых порядков. Практически это может означать, что насилие, как всякое средство, при известных обстоятельствах становится самостоятельным божеством, требующим повиновения и не подчиняющимся больше тем, кто хочет направить его к положительной цели.

Разлившийся широким потоком от старого ницшеанства до современного терроризма культ силы неотделимая часть современного буржуазного мышления, именно буржуазного мышления, одна из его утонченных ловушек, самых опасных для психологии масс. Мы знаем это прежде всего из книг, литературных источников широкие слои людей могут узнать это лишь из уроков, полученных в школе самой революции. Если недоверие к отвлеченной буржуазной морали является первым уроком этой суровой школы, то понимание границ относительности добра и зла, необходимая осторожность во всяком пафосе отрицания это второй урок, однако не менее важный. Во всяком случае, здесь начинается уже высшее образование.

С этой точки зрения конфликт между Герценом и Бакуниным может служить хорошим школьным примером. После кровавой оргии белого террора, которым закончился революционный подъем 1848 года, их связала общая идея священной мести народа. Грядущая революция казалась Герцену последним днем Помпеи: кумиры валятся, огненная лава заливает развалины старой, гнилой культуры. Со своей стороны Бакунин внес в эту картину стихийной народной расправы свои особые черты, свое понимание сознательной революционной деятельности. Он видит перед собой идеальный образ одинокого воина революции, человека громадной воли и холодного расчета, бесстрашного разрушителя, которому ничего не жаль, свободного от всех человеческих уз. В этом плебейском властителе, созданном фантазией Бакунина, были уже черты сверхчеловека, стоящего по ту сторону добра и зла. Тираны древности и эпохи Возрождения ему близки.

С годами пути Бакунина и Герцена разошлись, и письма "К старому товарищу" последнее свидетельство давно назревшего разрыва. В этом последнем своем значительном произведении Герцен становится критиком собственных слабостей, которые в прошлом связывали его с основателем знаменитого Альянса. Если вдуматься в содержание этой критики, отделяя верное в ней от остатков буржуазнодемократических фраз, то почти очевидно, что она направлена против возможного перенесения методов цезаризма в революционный новый мир. Вот почему Герцен сближает нож гильотины с петровской "цивилизацией кнутом".

Он боится, что движение сверху восторжествует над движением снизу. Культ насилия, возвышающий его жрецов, может стать одним из обходных путей, ведущих к самозванной монархии какогонибудь Гришки Отрепьева. Именно потому, что эта логика вещей неприемлема для Герцена, он стремится найти другой тип сознательной силы и находит ее в пролетарской организации Интернационала.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.