WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

САМОУТВЕРЖДЕНИЕ НЕМЕЦКОГО УНИВЕРСИТЕТА*

[* Русское переложение этой важной речи Хайдеггера при вступлении его в должность рек­тора Фрейбургского университета 27.5.1933 уже имеется (см. Мартин Хайдеггер. Работы и размышления разных лет. М.: Гнозис, 1993. С. 222231), но воспользоваться им нам не представляется возможным. В первой же фразе там пропущены курсив под "духовно вести" и местоимение "эту высшую школу", как если бы новый редактор замахивался на общее руководство высшей школой. Во второй фразе добавлено "готовность следовать вождю, словно Хайдеггер думает о фюрере или сам хочет быть таким. Утомительное своеволие современного русского перевода (см. наши заметки: Опыт сравнения разных переводов одного текста //Тетради переводчика. 1976. № 13. С. 3746; реплику к кн. Людвиг Витгенштейн. Философские работы. М., 1994 // Путь. № 7. 1994 и др.) заставляет жалеть о забвении старых его принципов, блестяще оправдавших себя в славянской Библии. Мы стремимся теперь строго соблюдать строй и букву источника, никогда не привнося ничего от своего толкования. Неизбежное обеднение оригинала (ср. у Данте сравнение перевода с обратной стороной ковра) компенсируется весомостью мысли, которая, когда она настоящая, больше страдает от искажающей, чем от скудной передачи.]

Мартин Хайдеггер

Принятие ректорства есть обязательство к духовному ведению этой выс­шей школы. Следование учащих и учащихся пробуждается и упрочи­вается только от истинной и общей укорененности в существе немецкого университета. Это существо, однако, приходит впервые к ясности, до­стоинству и силе, если прежде всего и во всякое время вожди сами суть ведомые1

[i] ведомые неумолимостью того духовного задания, которое принуждает судьбу немецкого народа отчеканиваться в его истории.

Знаем ли мы об этом духовном задании? Будь то да или нет, неотклонимым остается вопрос: действительно ли мы, преподаватели и студенчество этой высшей школы, истинно и сообща укоренены в существе немецкого университета? Имеет ли это существо подлинно чеканящую силу для нашего бытия? Неверное только тогда, когда это существо нам безусловно желанно. Кто захотел бы, однако, в том сомневаться? Обык­новенно видят господствующую сущностную черту университета в его "самоуправлении"; его надлежит сохранить. Только продумано ли нами также вполне, что требует от нас эта заявка на самоуправление? Самоуправление означает ведь: самим себе ставить задание и самим определять путь и способ его существования, чтобы таким образом быть тем, чем мы призваны быть. Но знаем ли мы, кто суть мы сами, эта корпорация учащих и учеников высшей школы немецкого народа? Можем ли мы это вообще знать, без постояннейшего и жесточайшего самоосмысливания? Ни осведомленность в сегодняшнем состоянии университета, ни также знакомство с его прежней историей не обеспечивают уже и достаточного знания его существа кроме как если сперва отчетливо и жестко мы очертим это существо для будущего, в таком самоограничивании будем его волить и в таком велении утвердим самих себя.

Самоуправление стоит только на основании самоосмысления. Самоосмысление же совершается только в силу самоутверждения немецкого университета. Осуществим ли мы его, и как? Самоутверждение немецкого университета есть исконная, совместная воля к его существу. Немецкий университет значим нам как высшая школа, которая от науки и через науку берет вождей и хранителей судьбы немецкого народа для взращивания и воспитания. Воля к существу немецкого университета есть воля к науке как воля к историческому духовному заданию немецкого народа как народа, который знает сам себя в своем государстве. Научное значение и немецкая судьба должны сразу в сущностной воле прийти к власти. И они придут к ней тогда и только тогда, когда мы — преподаватели и учащиеся сначала предоставим науку ее интимнейшей необходимости и когда мы затем отстоим немецкую судьбу в ее предельнейшей нужде.

Существо науки, конечно, не будет нами испытано в его интимнейшей необходимости, пока мы — рассуждая о "новом понятии науки" [ii] лишь оспариваем за некой слишком сегодняшней наукой самостоятельность и беспредпосылочность. Это исключительно отрицающее и едва загляды­вающее за последние десятилетия занятие становится в конце концов видимостью настоящей заботы о существе науки.

Если мы хотим схватить существо науки, то должны сперва предстать перед решительным вопросом: суждено ли науке впредь для нас еще быть или мы дадим ей домчаться до скоропостижного конца? Что наука вообще суждено быть, никогда не безусловно необходимо. Если науке, однако, суждено быть и быть для нас и через нас, тогда при каком условии она может понастоящему существовать? Только тогда, когда мы снова поставим себя под власть начала нашего духовноисторического бытия. Это начало есть порыв греческой фило­софии. В ней западный человек одной народности в силу своего языка впервые стоит перед сущим в целом и опрашивает и понимает его как сущее, какое оно есть. Всякая наука есть философия, знает ли она это и волит или нет. Всякая наука остается привязана к тому началу философии. Из него черпает она силу своего существа, при условии что вообще оказывается еще на уровне этого начала.

Мы хотим вернуть здесь нашему бытию два исключительных свойства исконного греческого существа знания.

У греков имело хождение старое свидетельство, согласно которому первым философом был Прометей. Этому Прометею Эсхил вкладывает в уста изречение, высказывающее существо знания:

tЭcnh d?anЬgkhV asJeneуtЭra makrv (Пром. 514 изд. Виламовица) "Знание, однако, намного бесснльнее необходимости". Это значит: всякое знание о вещах оказывается заранее подчинено свсрхмощи судьбы и несостоятельно перед ней.

Именно поэтому научное знание должно развернуть свое высшее упрямство, для которого только восстает цельная мощь потаенности сущего, чтобы оказаться действительно несостоятельным. Так именно сущее открывается в своей неисследимой неизменимости и наделяет знание его истиной. Это изречение о творческом бессилии знания — слово греков, у которых слишком задешево хотят найти прообраз для чистого самоустанавливающегося и при этом самозабвенного знания, которое истолковывают нам как "теоретическую" установку. Но что есть JewrЯa для греков? Говорят: чистое созерцание, которое привязано только к вещи в ее полноте и требовательности. Этому созерцательному поведе­нию велят, апеллируя к грекам, осуществляться ради самого себя. Но эта апелляция неоправданна. Ибо, вопервых, "теория" осуществляется не ради самой себя, но единственно в страстном порыве оказаться вблизи сущего как такового и под его напором. Вовторых же, греки боролись именно за то, чтобы понять и осуществить это созерцательное вопрошание как определенный, даже как высший способ "энергии", enЭс geia, человека, его "бытиявработе". Они думали не о том чтобы приравнять практику к теории, а, наоборот, о том чтобы понять теорию саму как высшее осуществление настоящей практики. Для греков научное знание не "достояние культуры", а интимнейше определяющее средоточие всего народногосударственного бытия [iii]. Знание для них не есть также простое средство превращения бессознательного в осознанное, а мощь, оттачива­ющая всю целость бытия и его охватывающая. Научное знание есть воп­рошающая стойкая выдержка среди постоянно утаивающегося сущего в целом. Это действующее упорство знает притом о своем бессилии перед судьбой.

Вот начальное существо научного знания. Но не лежит ли это начало уже два с половиной тысячелетия позади? Не изменил ли прогресс чело­веческой деятельности также науку? Конечно! Последующее христианскотеологическое мироистолкование, равно как позднейшая математическитехническая мысль нового времени, отдалило науку по времени и по сути от ее начала. Однако тем самым начало само никоим образом не преодолено, ни тем менее сведено к ничто. Ибо если исконное греческое знание есть нечто великое, то начало этого великого остается его величайшим. Существо научного знания не могло бы даже опустошиться и истрепаться, как сегодня случилось вопреки всем достижениям и "международным организациям", если бы все еще не сохранялось величие начала. Начало все еще есть. Оно лежит не за нами как давно бывшее, а пред­стоит нам. Начало как величайшее заранее превышает все и таким образом нас тоже опередило. Начало вторглось в наше будущее, оно стоит там над нами как далекое распоряжение, чтобы мы снова достигли его величия.

Только когда мы решительно подчиним себя этому далекому распоряжению, чтобы вновь обрести величие начала, только тогда наука станет для нас интимнейшей необходимостью бытия. Иначе она окажется случайностью, какие с нами бывают, или покойным комфортом безопасного занятия для способствования голому прогрессу по­знаний.

Подчиним мы себя, однако, дальнему распоряжению начала, тогда наука должна стать основным событием нашего духовнонародного бытия.

И если само наше собственнейшее бытие стоит перед великой пере­меной, если истинно то, что сказал страстно идущий Бога последний немецкий философ Фридрих Ницше: "Бог умер", если мы не в шутку должны принять эту оставленность сегодняшнего человека посреди сущего, как обстоит тогда с наукой? Тогда изначально удивленное упорство греков перед сущим превра­щается в совершенно неприкрытую подставленность потаенному и незна­емому, т.е. достойному вопроса. Спрашивание есть тогда уже не только предолеваемая ступень подхода к ответу как знанию, но спрашивание само становится высшим образом знания. Спрашивание развертывает тогда свою собственнейшую силу раскрытия существенности всех вещей. Спрашивание Понуждает тогда к предельнейшему опрощению взгляда на необходимое.

Такое спрашивание разбивает закупорку наук в раздельные специаль­ности, выручает их из безбрежного и бесцельного расеяния по одиночным областям и углам и складывает науку снова непосредственно из плодо­творности и благословения всех мирообразующих сил человеческиисто­рического бытия, как они есть: природа, история, язык; народ, нравствен­ность, государство; поэзия мысль, вера; болезнь, безумие, смерть; право, хозяйство, техника.

Будет у нас воля к существу науки в смысле спрашивающего, неприкрытого у стояния посреди неизвестности сущего в целом, — и эта сущностная воля создаст нашему народу его мир интимнейшей и предельнейшей опасности, т.е. его истинно духовный мир. Ибо "дух" не есть ни пустая догадливость, ни необязывающая игра остроумия, ни безудержная гонка рассудочных разграничений, ни даже мировой разум, а дух есть исконно настроенная, знающая решимость к существу бытия. И духовный мир народа не есть ни надстройка определенной культуры, равно как и не кладовая применимых познаний и ценностей, но он есть мощь глубочайшего сбережения его земных и кровных сил как мощь интимнейшего возбуждения и широчайшего потрясения его бытия. Духовный мир один слу­жит народу залогом величия. Ибо он принуждает к тому, чтобы посто­янный выбор между волей к величию и дозволением упадка стал законом шага для того марша, каким наш народ вступил в свою будущую историю.

Волим мы это существо науки тогда учительство университета должно действительно выдвинуться на предельнейшие посты опасности постоянной неизвестности мира. Устоит оно там, т.е. возникнет у него оттуда в сущностной близости к напору всех вещей общее вопрошание и общественно настроенное сказывание, тогда оно станет сильным для водительства. Ибо решающее в ведении не пустое опережение, но сила для умения идти в одиночестве, не из своенравия и властолюбия, но в силу глубочайшей призванности и широчайшей обязанности. Такая сила связывает с существенным, создает отбор лучших и пробуждает настоя­щее следование [iv] тех, у кого есть новое мужество. Но нам нет надобности впервые пробуждать это следование. Немецкое студенчество на марше. И кого оно ищет, так это тех вождей, через которых оно свое собственное признание возвысит до обоснованной, знающей истины и возведет в ясность толководеятельного слова и труда.

От решимости немецкого студенчества устоять перед немецкой судь­бой в ее предельнейшей нужде приходит воля к существу университета. Эта воля есть истинная воля, поскольку немецкое студенчество через новое студенческое право [v] само ставит себя под закон своего существа и тем самым впервые очерчивает это существо. Дать закон самому себе есть высшая свобода. Многовоспетая "академическая свобода" из немец­кого университета изгоняется; ибо эта свобода была неподлинной, потому что лишь отрицающей. Она означала преимущественно неозабоченность, произвольность намерений и склонностей, несвязанность в действии и бездействии. Понятие свободы немецкого студента возвращается теперь к своей истине. Из нее развертываются впредь связанность и служба немецкого студенчества.

Pages:     || 2 | 3 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.