WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 |

О сущности истины*

[* Перевод с издания: Heidegger Martin Vom Wesen der Wahrheit/ Franrfurt am Main, 1961.]

Vom Wesen der Wahrheit

Мартин Хайдеггер

Перевод З.Н. Зайцевой

1.Привычное понятие истины.

2. Внутренняя возможность согласованности.

3. Основание для того, чтобы правильность стала возможной.

4. Сущность свободы.

5. Сущность истины.

6. Неистина как сокрытость.

7. Heистина как поиски.

8. Вопрос об истине и философия.

О сущности истины пойдет речь. Для вопроса об истине безразлично, идет ли речь в том или ином случае об истине практического, жизненного опыта или экономического расчета; это может быть истина техниче­ского порядка или истина, характеризующая политический ум, в частности, та или иная истина может относиться к сфере художественного творчества, это может быть даже истина мысленного воспоминания или культурной веры. Вопрос о сущности оставляет все это в стороне и затрагивает только то, что отличает всякую истину как таковую.

Но не соскальзываем ли мы с вопросом о сущности в пусто­ту всеобщего, от которого задыхается всякое мышление? И не показывает ли это соскальзывание при такого рода вопросах беспочвенность всей философии? Ведь обращенное к действи­тельности мышление, если оно имеет глубокие корни, должно прежде всего — и без всяких отступлений — устремиться к то­му, чтобы повернуть действительную истину, служащую для нас на сегодняшний день мерилом и точкой опоры, против путаницы мнений и вычислительных операций. Что может дать действительной необходимости отрешенный от всякой действи­тельности (“абстрактный”) вопрос о сущности истины? Не является ли вопрос о сущности самым несущественным и ни к чему не обязывающим вопросом? Никто не уйдет от настойчивой убедительности этих сомне­ний. Никто не смеет просто так игнорировать настойчивую серьезность этих сомнений. Но кто стоит за этими сомнениями? “Здравый” человеческий рассудок. Он стучит в дверь, за которой скрывается осязаемая полезность, и усердствует про­тив знания о сущности сущего, которое как существенное знание с давних пор называется “философией”.

Обыденный человеческий рассудок имеет свою собствен­ную необходимость: он утверждает свое право с помощью только ему одному подвластного оружия. Это — ссылка на свои претензии и сомнения как на нечто “само собою разумею­щееся”. Но философия никогда не сможет опровергнуть обыденный рассудок, так как он глух к ее языку. Она не посме­ет пожелать когданибудь его опровергнуть, потому что обы­денный рассудок слеп, чтобы видеть то, что она открывает взору, созерцающему сущность.

Вот почему мы считаем, что находимся в согласии с обы­денным рассудком, поскольку полагаем, что уверены в много­образных “истинах” жизненного опыта и поведения, научного исследования, художественного воображения и веры. Мы сами поощряем сопротивление “само собою разумеющегося” про­тив всякого притязания со стороны сомнения.

Поэтому, если уж и должен быть поставлен вопрос об истине, то он требует ответа на вопрос, где мы находимся на сегодняшний день. Хотят знать, как обстоит дело с нами. Вопрошают о цели, которая поставлена перед человеком в его истории и перед историей. Хотят обладать действительной “истиной”. Следовательно, опятьтаки истиной! Те, которые взывают к действительной “истине”, повиди­мому, уже всетаки знают, что такое истина вообще. Или же знают об этом “по чувству” или “в общем”? Однако не будет ли такое “примерное” знание и такое безразличие еще беднее, чем простое незнание сущности истины? 1. Привычное понятие истины Что же понимают под “истиной”? Под этим возвышенным и в то же время стертым и тупым словом “истина” имеется в виду то, что делает истинное истинным. Что представляет собою нечто истинное? Мы говорим, например: “Принять участие в осуществлении этой задачи — истинная радость”. Мы имеем в виду: это неподдельная, действительная радость. Истинное, это — действительное. Так мы говорим о неподдельном золоте в отличие от фальшивого. Фальшивое золото в действительности не то, чем оно кажется. Оно — только “кажимость” и поэтому недействительно. Недействительное обычно противопоставляется действительному. Но ведь мни­мое золото — это также нечто действительное. Поэтому ска­жем яснее: действительное золото это — настоящее золото. “Действительно” же как то, так и другое, как настоящее золо­то, так, и не в меньшей мере, и имеющее хождение ненастоя­щее. Следовательно, истинность настоящего золота не может быть уже оправдана его действительностью. Снова возникает вопрос: что называется в данном случае истинным и настоя­щим? Настоящее золото это такое действительное, действи­тельность которого согласуется с тем, что мы “собственно” уже заранее всегда понимаем под словом “золото”. И, наобо­рот, там, где мы предполагаем фальшивое золото, мы говорим:

Здесь чтото не то. Напротив же, относительно того, что явля­ется тем, “что оно есть”, мы замечаем: Это то. Вещь та.

Однако слово “истинный” мы относим не только к действи­тельной радости, настоящему золоту, сущему; истинным мы называем не только все сущее, но истинным или ложным мы называем прежде всего наши высказывания о сущем, которое само по своему характеру может быть настоящим или ненастоящим, выступая в той или иной форме в своей действительности. Высказывание является истинным, если то, что оно подразумевает и о чем говорит, согласуется с вещью, о которой высказывается данное суждение. Также и здесь мы говорим:

Это правильно. Но теперь уже правильно является не вещь, а предложение.

Будь это вещь или предложение, истинно то, что правиль­но, истинное — это согласующееся. Быть истинным и истина означают здесь согласованность, а именно согласованность двоякого рода: с одной стороны, совпадение вещи с тем, что о ней мыслилось раньше, и с другой стороны, совпадение мыслимого в высказывании с вещью. Этот двойственный характер согласования отражает традиционное определение сущности истины: veritas est adaequatio rei et intellectus. Это может означать: Истина есть приравнение вещи к познанию. Но это может также говорить следующее: Истина есть приравнение познания к вещи. Действительно, приведенное определение сущности обычно дают в формуле: veritas est adaequatio intellectus ad rem. Однако, так понимаемая истина, истина предложения, возможна только на основе истины вещей: adaequatio rei ad intellectum. Оба понятия сущности veritas всегда подразумевают ориентацию по... и мыслят вместе с тем истину как правильность.

Однако речь идет не о простом переходе одного в другое. Более того, intellectus и res — в каждом отдельном случае имеется в виду различное. Чтобы убедиться в этом, мы должны свести привычную формулу, принятую для определения поня­тия истины к ее ближайшему (средневековому) источнику. “Veritas als adaequatio rei ad intellectum” — заключает в себе не трансцендентную идею Канта, согласно которой “предметы считаются с нашим познанием”,— эта идея возникла уже позднее и стала возможной лишь благодаря признанию субъ­ективности человеческого существа,— а теологическую веру христианства в то, что вещи, если они существуют в том виде, каковы они суть, существуют только постольку, поскольку они, будучи когдато созданы, как таковые (ens creatum), соответ­ствуют предначертанной в intellectus divinus, т.е. в духе божием, idea, и поэтому отвечают требованиям идеи (правиль­ны) и в этом смысле являются “истинными”. Ens creatum есть также intellectus humanus, который как данная богом челове­ку способность является достойным его idea. Но рассудок удовлетворяет требованиям идеи только благодаря тому, что он в своих предложениях осуществляет приравнивание мысли к вещи, которая, в свою очередь, сообразуется с idea. Воз­можность истины человеческого познания, если все сущее является “сотворенным”, основывается на том, что вещь и предложение равным образом отвечают требованиям идеи и поэтому соотносятся друг с другом в единстве божественного созидания. Veritas как adaequatio rei [creandae] ad intellectum [divinum] дает свободу для veritas как adaequatio intellectus [humani] ad rem [creatam]. Veritas в сущности всегда подразумевает convenientia, соглашение сущего — как сотворенного — с творцом, “согласие” на основе согласован­ности божественного порядка.

Но этот порядок, если выбросить из него идею сотворения мира, можно представить себе, наконец, в общей и неопреде­ленной форме так же, как мировой порядок.

Вместо теологического представления о творческом акте предполагается планомерность всех предметов через мировой разум, который сам устанавливает себе законы, а поэтому и претендует на непосредственную доступность своих сверше­ний (на то, что считают “логическим”). То, что истинность предложения состоит в правильности высказывания, больше не требует никакого особого обоснования. Даже и в том слу­чае, когда делают напрасные попытки объяснить происхожде­ние правильности, ее ставят условием как сущность истины. Подобным образом предметная истина означает совпадение наличной вещи с “разумным” понятием ее сущности. Созда­ется видимость, что это определение сущности истины как будто бы остается независимым от толкования сущности бытия всего сущего, которое включает в себя соответствующее толкование сущности человека как носителя и исполнителя. Так формула сущности истины (veritas est adaequatio intellectus et rei) приобретает свою ясную для всех обычную значимость.

Во власти простоты данного понятия истины едва обраща­ют внимание на эту простоту как нечто само собою разумею­щееся в его существе: также воспринимают как нечто само собою разумеющееся и то, что истина имеет свою противоположность и что имеется также неистина. Неистинность предложения (неправильность) есть несогласованность высказывания с вещью. Неистинность вещи (неподлинность) означает несовпадение сущего со своей сущностью. Неистинность мож­но каждый раз понимать как несовпадение.

Последнее выпадает из сущности истины. Поэтому там, где имеет значение восприятие чистой сущности истины, неистин­ность, как противоположность истины, может быть устранена.

Но требуется ли вообще особое освещение сущности истины? Не достаточно ли представлена чистая сущность истины в том общезначимом понятии, которое не обременено никакой теорией и защищено своей простотой. Если мы к тому же примем такое сведение истинности предложения к истинно­сти вещей за то, что оно показывало вначале, за теологическое объяснение, и если мы получим в чистом виде философское определение, оградив его от вмешательства теологии, и огра­ничим понятие истины истинностью предложения, то мы встретимся также, если не с древнейшей, то с древней тради­цией мышления, согласно которой истина есть согласован­ность высказывания с вещью. Что остается теперь еще неясным, если предположить, что мы знаем, что озна­чает согласованность высказывания с вещью? Знаем ли мы это? 2. Внутренняя возможность согласованности О согласованности мы говорим в разном значении. Напри­мер, о лежащих на столе двух пятимарковых монетах мы можем сказать: они одинаковы. Обе монеты сходятся в одном: в том, как они выглядят. Поэтому общим для них является их внешний вид, и следовательно они в этом отношении подобны. Далее мы говорим о согласованности в том случае, когда мы, например, высказываем суждение относительно одной из на­личных пятимарковых монет: эта монета круглая. Здесь высказывание согласуется с вещью. Теперь существует отно­шение не между вещью и вещью, а между высказыванием и вещью. Но в чем же следует искать согласованность между вещью и высказыванием, если то и другое явно отличны друг от друга? Монета сделана из металла. Высказывание же вообще не является вещественным. Монета — круглая. Вы­сказывание же вообще не имеет пространственного характера. На монету можно чтото купить. Высказывание о ней никогда не бывает платежным средством. Но, несмотря на все разли­чия того и другого, приведенное высказывание, как истинное, согласуется с монетой. И это совпадение, согласно обычному понятию истины, считается сходством. Каким образом нечто совершенно непохожее, т. е. высказывание, оказывается приравненным к монете? Ведь оно должно было бы тогда превратиться в монету и таким образом целиком и полностью отказаться от самого себя. Но это высказыванию никогда не удается. Если бы это удалось, то в тот же самый момент высказывание как таковое не смогло бы больше согласовываться с вещью. Высказывание остается всегда только приравнивани­ем и, даже более того, только в этом подобии оно и может стать тем, чем оно является. В чем состоит его сущность, абсолютно отличная от всякой иной вещи? Каким образом высказывание оказывается способным, утверждая именно свою сущность, в то же самое время уподобляться другому, вещи? Уподобление следует понимать здесь не в том смысле, что разного рода вещи становятся вещественно одинаковыми.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.