WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

МАКСИМ БУТИН.

  ЖИТЬ С БОГОМ.

Эссе.

§§ 1 6 §§ 7 12 1.

Я терпеть не могу идиотов. Особенно идиотов–учёных. Эти – самые противные.

Я терпеть не могу прогресса. Особенно – научно–технического и социального. Обычно прогресс понимают так, что “жить стало лучше, жить стало веселей”, то есть большая доступность детекторных и ламповых радиоприемников расширяет границы увеселений, а в рот всё чаще лезут довольно ведь жирные вещи, а...

“Нам надо встретиться, посидеть”,– заявляет кто–то приятелю. Ну, бутылочка на столе, другая снедь, нажарено всякого... Назавтра вспоминают: “Хорошо посидели”. Даже если обошлось без удальства, мордоворотства, если никого не развезло, так что и “в Ригу поехал”, всё равно ведь и в этих, не “особаченных”, формах “посиденья” чувствуется что–то совершенно брюхоногое, какая–то нестерпимая пошлость слепой, но заглатывающей “удовольствия” жизни, что–то остающееся на уровне щекотанья и поглаживанья и стремления к щекотанью и поглаживанью. Так живут амёбы: стимул – реакция, стимул – реакция. Романтично... К печали моей, так живут и многие люди. Но, разумеется, жизнь амебы честнее. Она “фильдекосов” не сочиняет, а заглатывает себе помаленьку, заглатывает... А ведь человек резонов навыдумывает, почему он ублажать себя должен колбаской и водкой, Кафкой и девкой. Как он всё тонко чувствует! Какие рафинированные чувства, поступки, мысли. Как изысканно наряжена эта скотина по имени Человек! Общество жрущих, пьющих, сосущих, всех до изнеможения современных и прогрессивных! Вы думаете, что в амёбу можно выродиться только какому–нибудь золотому,– духовно–золотушному,– молодому человеку да “шик–к–а–арным” (облизывайте же, скорее облизывайте пальцы!) девочкам? Только супермэнам и супермэншам? (Кстати, среда супермэнства узнаётся по однообразию. Чуть что – по зубам, по зубам без разговору. Так там вырабатываются и стимул, и реакция...).

А вот я встречал великое множество математиков, физиков, филологов, философов, биологов, медиков, историков, политиков, милиционеров, домохозяек, писателей, колхозников, лодырей, рабочих, просто сволочей, которые были и остаются прожигателями жизни. А как жизнь станет достаточно дырявой, все они отправляются на кладбище.

Пьяница всю жизнь может пить, и стремление останется, и не выпьет всего. Филолог может всю жизнь заниматься каким–нибудь междометием, и стремление останется, и не выучит всего и жизнь проживёт буквальным образом на фу–фу. Не правда ли, в виду кладбищенской ограды они оба могли бы подумать, что один был кожаным мешком для вина, а другой таким же (эва!) мешком для ‘ну’, ‘эге’ и прочего хмыканья? Один пропил свою жизнь, другой прохмыкал. Не всё ли равно, от чего захлебнётся человек: от вина или словес? Не всё ли равно: подавится он геометрическим многогранником или костью? Всё едино: равным образом испустят дух! Как это непрочно, как безысходно, как отчаянно–безнадёжно, ухвативши за горло бутылку, или за хвост какую–нибудь пташку, или за корешок какую–нибудь ветхую книжку, всё тянуть и тянуть из них смысл своего существования, им и посвятить, на них и потратить жизнь свою, все свои силы и весь свой разум. Ни бутылка, ни книжка, ни даже пичужка, хотя и живая, не смогут оценить такой жертвы. Да и требуют ли они её? Вы только послушайте, сколько безнадёжности в этих словах Омара Хайяма:

Вина! Иного я и не прошу.

Любви! Иного я и не прошу.

А небеса дадут тебе прощенье? Не предлагают. Я и не прошу...

Когда не за что зацепиться в жизни, когда всё так непрочно, когда нет в мире никакой опоры, когда ты ничего, ну ничегошеньки не можешь сделать, чтобы противостоять фатальности мира, которому плевать на тебя, и которому раздавить тебя ничего не стоит, и который раздавит тебя неминуемо, растопчет без предупреждений,– что тогда остаётся? Промывать организм алкоголем? Тешить организм “любовью”? Как течёт жизнь, так и плыть с нею, хлебать взахлёб её живую влагу и не думать, ни в коем случае не думать о каких–то небесах и идеальном мире? Небо?! Всё это сказки для дураков. Верить можно только в то, что жуётся, прочно только то, что можно сломать своими руками. А больше ничего не существует. А если и существует, то мне до этого дела нет никакого. Ведь и миру до меня нет никакого дела: ведь совершенно равнодушно, совершенно не сообразуясь с моими ожиданиями, мир переедет меня колёсами грузовика и оставит в грязи с вывороченными кишками. И ведь всё произойдёт по “объективным законам”, тормоза откажут совершенно логично. Ну и чёрта ли я тридцать лет ковырялся в какой–нибудь своей математике, если предугадать такого она не способна? Не умнее ли, не логичнее ли, не объективнее ли просто пировать во время чумы, раз чума такая неизбежная, раз чума является ипостасью этого мира? А те, кто отмахивается от смерти,– это, мол, не скоро!– те просто жалкие трусы, боящиеся осознать, что и они неизбежно отправятся на покой, залягут в могилу. Трусы укрываются от смерти газетой с политическими новостями, никому не нужными замысловатостями ядерной физики, заботами о потомстве, которое так же, как и отцы, будет мыкаться и так же, как и отцы, потом перестанет мыкаться, прочно закрепившись в земле.



Нет, господа, если всё безнадёжно, то на пулемёт бросаться можно лишь от непорядка в мозгах. И научные поиски, в которые душу вкладывают, совершаются особой, умственно изощрённой, категорией идиотов. Искусством и литературой заняты совершенно сумасшедшие маньяки. А так называемые “человеческие отношения между людьми” – миф, придуманный людьми, знающими толк в безнадёжности, умеющими обмануть прекраснодушных и с максимальной выгодой для себя использовать их прекраснодушие. Ибо использовать ближнего своего для своих надобностей, низвести его до положения слякоти, жижи навозной, если только это будет сообразно с малейшим моим желанием, и суть настоящие, подлинные человеческие отношения. В этом весь человек целиком сказывается. А совесть – смешная, в принципе, штучка, хорошо приспособленная для обману.

Ибо, если нет никакой вне меня опоры, если нет никакого разумного предела, если Вечность предназначена только для звёздной пыли, то я наизнанку вывернусь, чтоб “доставить себе удовольствие”. Да для чего же ещё живём? Для математики, что ли? Так она не спасает от колес даже такого глупого животного, как грузовик. Ведь Лавуазье просто сострогали голову. Как раз химия–то и подвела под гильотину. А этот Бруно вздумал крутить Землю: извольте, извольте–ка на костерок! А ежели миров много, как это вы утверждаете, то вот и валяйте–ка из этого в другой. Вот Галилей – умный мужчина, он понял всё же, что там, где не надо, всё–таки Земля не вертится. И пыжиться нечего: миров много, а шкура – одна, хотя и та, в конце концов, снашивается до гнили и падали.

Если кого–то не убеждают исторические примеры, то вот, пожалуйста, пример посвежее. Академик Легасов наелся таблеток и помер. Чернобыль доказал бессмысленность даже и академической жизни. Пусть кому–то и после сказанного не ясно, что всякий человеческий разум разом обессмысливается, если перспективы человека – распад и тление. Пусть этот Фома неверующий подождёт, пока какой–нибудь кирпич, свалившись с крыши, не докажет ему этого со всей убеждающей силой, на какую способен. Вот тогда этот неверующий сможет (если сможет) заложить пальцы свои в дырявую голову и убедиться, как слаб он разумом, как непредусмотрителен умишком своим.

Итак, всякая жизнь – бессмысленна, если она не вечная и бесконечная, ибо все её результаты тленны. Всякий разум – надуманный и никудышный нарост на голове, если разум не вечный и бесконечный, ибо все его результаты тленны. Всякая деятельность – напрасная егозливость, если это не вечная и бесконечная деятельность, ибо все её результаты тленны.

Если моя жизнь не есть вечная жизнь, если она окантована по краям смертью, то жизнь моя – бессмыслица и именно поэтому мне “всё позволено”.

Если мой разум не есть обнаружение вечного разума, всеведения, абсолютной истины, то абсолютный болотный мрак окружает мой разум. А если мой разум – болотный огонек, то удерживается он тлением человеческой личности и затухает вместе с истлевшей личностью. Тогда и этому разуму “всё позволено”, ведь непонятно его предназначение в этом случае, когда он вылупился из личности, посуществовал некоторое время, да и потух.

Если моя деятельность, или не–деятельность, не есть отражение деятельности абсолютной, для которой нет никаких преград, которая мир может сотворить из ничего, то мне опять–таки “всё позволено”, так как всё равно всякая моя деятельность захлебнётся в этой жизненной хляби, во всеразлагающей стихии бессмыслицы, изначальной и окончательной разбитости, разваленности, разломанности, разорванности и растоптанности всего существующего. Да и существовать–то всерьез ничего не может. Была звездная пыль и –273o С, и будет звездная пыль и –273o С. А в промежутке – только незначительное отступление от этой всеобщей “нормы”, засвидетельствованной самим лордом Кельвином. С этим отступлением вечному холоду и бесконечной пыльной размазне даже очень легко справиться. Не так ли? Какая конечная жизнь, конечное деяние, конечный разум устоит против вечного холода, бесконечной пыли и абсолютной темноты? Шутите?! 2.





Как же понимать этот абсолютный и бесконечный разум, в континууме которого только и может получить смысл разум человеческий, относительный и конечный? Этот абсолютный разум есть разумение и знание всего, что было, есть и будет в мире, всего как самого по себе, так и в бесконечных соотношениях частей, его составляющих, друг с другом. Причём, разумение и знание не только во времени (было, есть, будет), но и в обрамляющей время вечности (всегда).

Может возникнуть возражение: если единичный человек и не способен к небессмысленному разумению, то его разумение мигом получает смысл в группе единомышленников, в научной школе или в рамках того или иного художественного направления в искусстве. Действительно, относительное оправдание разумные усилия единичного человека, вроде бы, получают в случае, если его дело продолжают другие люди. Но оправдание именно относительное и, вне абсолютного разума, в конце концов, обманывающее человека. Сама группа людей существует во времени. И пусть группа даже воспроизводит себя, она, как всё переменное, обречена на прехождение, на необратимое превращение в иное, чем она есть. В группе разумные усилия единичного человека только количественно увеличивают ресурсы своего бытия. Но группа, как и единичный человек, не существует в вечности, не обладает её ресурсом. Уже поэтому ей как таковой, да и человечеству как таковому, недоступна абсолютная истина. Но даже если бы у группы людей или у совокупного человечества как таковых и существовал ресурс вечности, то ограниченный разум может достичь абсолютной истины только в бесконечном поступательном развитии. Группа людей, или даже всё человечество, вне предположения актуального существования абсолютного и бесконечного разума вправе рассчитывать только на дурную бесконечность движения к абсолютной истине. А ведь только дураки могут довольствоваться дурной бесконечностью в достижении абсолютной истины. И только слабые разумом будут пытаться достигнуть недостижимого. А “умный человек покоряется неизбежности”,– заметил как–то А. Эйнштейн.

Но, сказывают, внутри того относительного знания, той относительной истины, которые вот к этому часу достигнуты, содержится частичка абсолютной истины, абсолютного знания. А каков же критерий именно абсолютной истины? Оставим в стороне как смехотворные предложения Ф.Энгельса и В.И.Ленина считать этим критерием практику. Разные бывают практики. Бывают такие, что упаси Боже считать их за критерий абсолютной истины. Да и что же, практика неподсудна юрисдикции истины? Практика выше истины? Выше абсолютной истины? Наоборот, бывает дурная, неистинная практика, бывает, например, практика злоупотреблений. А абсолютная истина дурной, лживой быть не может. Именно поэтому мы и отличаем практику хорошую, удачную от плохой и никудышной, что к ней самой применяем истину в качестве критерия. И если часто мы не можем объяснить и даже понять, почему нам та или иная практика кажется дурной, а непосредственное чувство подсказывает, что так оно и есть на самом деле, то всё это свидетельствует о том, что истина выше понятия и может доходить до нас также и стихийными путями.

Так какой же может быть тогда критерий у абсолютной истины? Этот критерий не может быть, а есть, есть всегдашний критерий. Это – сам абсолют.

В.И.Ленин страшно ругается в связи с абсолютом и даже “выкидывает большей частью боженьку, абсолют, чистую идею etc.”?[ [i] 1] в своих опытах “материалистического” прочтения Г.В.Ф.Гегеля.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.