WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

Что значит мыслить?*

[* Перевод с издания: Heidegger Martin. Was heibt Denken? //Vortrage und Aufsatze. Gunther Neske. Pfullingen, 1954. S. 129—143 (см сноску1 в конце статьи). © А. С. Солодовникова, перевод, 1991.]1

[i]

Was heibt Denken?

М. Хайдеггер

Мы попадаем в то, что называется мышлением, когда мыслим сами. Чтобы нам это удалось, мы должны быть готовы учиться мыслить.

Как только мы принимаемся за это учение, мы сразу понимаем, что мыслить мы не можем. Но все же человек счита­ется, и по праву, таким существом, которое может мыслить. Ибо человек— это существо разумное. Но разум, ratio, раз­вертывается в мышлении. Будучи существом разумным, чело­век должен уметь мыслить, раз уж он хочет этого. Однако человек хочет мыслить, но не может. Пожалуй, человек своим хотением мыслить хочет слишком много, и поэтому может слишком мало.

Человек может мыслить, поскольку он имеет возможность для этого. Но одна лишь эта возможность еще не гарантирует нам, что мы можем мыслить. Потому что мочь чтото — значит допустить это чтото в его сущность и неотступно охранять открытым этот доступ. Однако мы можем всегда лишь то, что нам желанно [ii], то, к чему мы так расположены, что его до­пускаем. На самом деле нам желанно лишь то, чему мы сами желанны, желанны в нашей сущности. При этом это чтото склоняется к нашей сущности и таким образом затребывает ее. Эта склонность — обращение. Оно зовет нашу сущность, вызывает нас в нашу сущность и таким образом держит нас в ней. Держать означает собственно охранять. Но то, что держит нас в нашей сущности, держит нас лишь пока мы, с нашей стороны, сами удерживаем держащее нас. А мы удер­живаем его, пока мы не выпускаем его из памяти. Память — это собрание мыслей. Мыслей о чем? О том, что держит нас в нашей сущности постольку, поскольку мы его мыслим. В ка­кой мере мы должны мыслить держащее нас? А в той, в какой оно испокон века является тем, что должно осмысляться [iii]. Когда мы осмысляем его, мы одариваем его воспоминанием [iv]. Мы отдаем ему воспоминание, потому что оно желанно нам как зов нашей сущности.

Мы можем мыслить только тогда, когда мы желаем того, что должно в себе осмысляться.

Чтобы нам попасть в это мышление, мы, со своей стороны, должны учиться мыслить. Что значит учиться? Человек учит­ся, когда он приводит свой образ действия в соответствие с тем, что обращено к нему в данный момент в своей сущности. Мыслить же мы учимся, когда мы подчиняем свое внимание тому, что нам дается для осмысления.

Наш язык называет то, что принадлежит к сущности друга и из нее происходит, дружеским [v]. Соответственно, мы будем называть то, что в себе должно осмысляться, требующим осмысления [vi]. Все, требующее осмысления, дает нам мыслить. Но оно только потому и дарует нам этот дар, что искони явля­ется тем самым, что должно осмысляться. Поэтому отныне мы будем называть то, что дает нам мыслить постоянно, ибо раз и навсегда, то, что дает нам мыслить, прежде всего остального и таким образом навечно, более всего требующим осмысле­ния [vii].

Что же более всего требует осмысления? В чем проявляется оно в наше требующее осмысления время? Требующее осмысления проявляет себя в том, что мы еще не мыслим. Все еще не мыслим, хотя состояние мира все насто­ятельнее требует осмысления. Правда, кажется, ход событий способствует скорее тому, чтобы человек действовал, вместо того, чтобы произносить речи на конференциях и конгрессах, и вращаться в одних лишь представлениях о том, что должно быть и как нужно это сделать. Следовательно, не хватает действия, а ни в коем случае не мышления.

И все же, возможно, что человек до сих пор веками слиш­ком много действовал и слишком мало мыслил.

Но как же можно сегодня говорить, что мы еще не мыслим, сегодня, когда к философии наблюдается живой интерес везде, который становится все более деятельным, так что каждый хочет знать, как там обстоят дела с философией.

Философы — это мыслители. Они называются так, потому что мышление происходит главным образом в философии. Никто не будет отрицать сегодняшнего интереса к философии. Но осталось ли сегодня еще хоть чтонибудь, чем бы не интересовался человек в том смысле, в котором понимается се­годняшним человеком слово “интересоваться”? Interesse значит: быть среди вещей, между вещей, нахо­диться в центре вещи и стойко стоять при ней. Однако се­годняшний интерес ценит одно лишь интересное. А оно таково, что может уже в следующий момент стать безразличным и смениться чемто другим, что нас столь же мало касается. Сегодня нередко люди считают, что, находя какуюто вещь интересной, они удостаивают ее своим вниманием. На самом же деле такое отношение принижает интересное до уровня безразличного и вскоре отбрасывает как скучное.



Интерес, проявляемый к философии никоим образом не свидетельствует о готовности мыслить. И то, что мы годами упорно занимаемся сочинениями великих мыслителей, еще не гарантирует того, что мы мыслим или хотя бы готовы учиться мыслить. Занятие философией может даже создать нам стой­кую иллюзию того, что мы мыслим, раз мы “философствуем”.

Все же утверждение, что мы еще не мыслим, кажется дерзким. Однако оно звучит иначе. Оно говорит: более всего требующее осмысления проявляется в наше требующее осмыс­ления время в том, что мы все еще не мыслим. В этом утвер­ждении указывается, что более всего требующее осмысления проявляет себя. Это утверждение ни в коем случае не догова­ривается до того, что видит повсюду лишь господство бездум­ности. Утверждение, что мы еще не мыслим, не хочет и заклей­мить какоето упущение. Требующее осмысления — это то, что дает мыслить. Оно зовет нас, чтобы мы к нему повернулись, а именно — мысля. Требующее осмысления ни в коем случае не создается нами. Оно ни в коем случае не основано на том, что мы его представляем. Требующее осмысления дает — оно дает нам мыслить. Оно Дает нам то, что имеет в себе. Оно имеет то, что есть оно само. То, что более всего из себя самого дает нам мыслить, более всего требующее осмысления, должно проявлять себя в том, что мы все еще не мыслим. Что же теперь говорит нам это? Оно говорит: мы еще не попали намеренно в сферу того, что исконно может мыслиться прежде всего остального и для всего остального. Почему же мы туда еще не попали? Быть может, потому, что мы, люди, еще недостаточно повернулись к тому, что попрежнему требует осмысления? Тогда то, что мы еще не мыслим, было бы только упущением со стороны людей. Тогда нужно было бы устранить этот недоста­ток применением к человеку надлежащих мер.

То, что мы все еще не мыслим, никоим образом не обуслов­лено лишь тем, что человек недостаточно повернулся к тому, что может мыслиться от него самого. То, что мы все еще не мыслим, скорее идет от того, что то, что должно осмысляться, само отвернулось от человека, более того, уже давно отвернув­шись, сохраняет это положение.

Но мы немедленно захотим узнать, когда же и как прои­зошло отворачивание, которое имеется здесь в виду? Прежде всего мы жаждем узнать, как же мы вообще можем знать о таком происшествии. Вопросы такого рода слишком опро­метчивы — ведь мы говорим о более всего требующем осмыс­ления: то, что, собственно, нам дано для того, чтобы '•мы его осмыслили, отвернулось от человека не в какойто момент времени, допускающий историческую датировку, но уже с са­мого начала то, что требует осмысления, отворотившись, поддерживает такое состояние. Однако отворачивание про­исходит лишь там, где уже случилось поворачивание. Если то, что более всего требует осмысления, и продолжает отворачи­ваться, то это происходит уже внутри его поворота и возможно только внутри поворота, т. е. так, что оно уже дало нам мыс­лить. То, что требует осмысления, хотя и отворачиваясь, но всетаки уже обратилось к сущности человека. Поэтому чело­век нашей истории уже всегда мыслил сущностно. Он даже мыслил глубочайшее. То, что требует осмысления, остается вверено этому мышлению, хотя и особым образом. А именно:

до сих пор мышление вовсе не осмыслило, что то, что должно мыслиться, при этом все же удаляется и как оно удаляется.

Но все же о чем идет речь? Разве не будет произносимое лишь цепочкой необоснованных утверждений? Где доказа­тельства? Имеют ли выдвигаемые положения хоть какоенибудь отношение к науке? Было бы хорошо, если бы мы как можно дольше продержались в такой оборонительной позиции по отношению к тому, что говорится. Лишь так мы сохраним необходимое для разбега расстояние, с которого комунибудь из нас удастся совершить прыжок в мышление того, что более всего требует осмысления.





Потому что верно следующее: все сказанное ранее и все последующее обсуждение не имеют ничего общего с наукой, если, конечно, оно посмеет стать мышлением. Это положение дел основывается на том, что наука не мыслит. Она не мыслит, ибо ее способ действия и ее средства никогда не дадут ей мыс­лить — мыслить так, как мыслят мыслители. То, что наука не может мыслить,— это не ее недостаток, а ее преимущество. Лишь это одно дает ей возможность исследовательски войти в теперешнюю предметную сферу и поселиться в ней. Наука не мыслит. Для обычных представлений это утверждение непри­лично. Оставим этому утверждению его неприличный ха­рактер, хотя сразу добавим, что наука, как и все действия человека, зависима от мышления. Отношение науки к мышле­нию лишь тогда истинно и плодотворно, когда становится видна пропасть, существующая между наукой и мышлением, притом такая пропасть, через которую невозможен мост. От науки в мышление нет мостов, возможен лишь прыжок. А он принесет нас не только на другую сторону, но и в совершенно другую местность. То, что с ней откроется, нельзя доказать, если доказать — это произвести вывод о некотором положении дел из подходящих посылок. Тот, кто хочет то, что явно, по­скольку оно само является, одновременно прячась, кто хочет это еще и доказать и иметь доказанным, тот судит отнюдь не по высшим и строгим меркам знания. Тот меряет все лишь одной меркой и притом неподходящей. Ибо и мы будем соответство­вать тому, что обнаруживает себя лишь в том, что оно явля­ется в самосокрытии [viii]; мыто можем соответствовать ему однимединственным способом: указать на него и при этом приказать самим себе дать явиться тому, что показывает себя, в свойственной ему несокрытости [ix]. Это простое показывание и есть главная черта мышления, путь к тому, что искони и на­всегда дает людям мыслить. Доказать, т. е. вывести из подхо­дящих предпосылок, можно все. Но лишь немногое позволяет, и притом очень редко, показать на себя таким указанием, которое освободило бы ему дорогу.

Более всего требующее осмысления проявляет себя в наше требующее осмысления время в том, что мы все еще не мыс­лим. Мы все еще не мыслим, потому что то, что требует осмыс­ления, отвернулось от человека, а отнюдь не потому, что человек недостаточно повернулся к тому, что требует осмысле­ния. То, что требует осмысления, отворачивается от человека. Оно уклоняется от него, скрываясь. Но скрывающееся уже постоянно пребывает перед нами. То, что удаляется, так себя скрывая, не исчезает. Но все же, как мы можем знать хоть чтото о том, что так ускользает? Как же так получилось, что мы хотя бы можем назвать его? То, что удаляется, отказывает в приходе. Да только самоудаление это — не ничто. Удаление — это здесь проявляющееся утаивание, и, как таковое, событие. То, что удаляется, обращается к человеку более сущностно, и, взыскуя, затребывает его глубже, чем любое сущее, которое его касается и к которому он отнесен. Эта отнесенность к дей­ствительному охотно принимается за то, что составляет дей­ствительность действительного. Но эта отнесенность к дей­ствительному как раз и может закрыть человеку путь к тому, что обращается к нему, обращается неким таинственным образом, так, что это обращение отвращается от человека, уклоняясь. Поэтому этот уход, самоудаление того, что должно осмысляться, быть может, в настоящее время современнее как событие, чем все актуальное.

Правда то, что избегает нас описанным способом, уходит от нас. Но оно как раз увлекает и нас за собой и посвоему притягивает нас, пленяя. То, что уклоняется, кажется совер­шенно отсутствующим. Но эта видимость вводит в заблужде­ние. То, что удаляется, прибывает [x]0, а именно таким образом, что оно притягивает нас, пленяя, замечаем ли мы это сразу или вообще не замечаем. То, что нас притягивает, уже исполнило приход. Когда мы попадаем в тяготение ухода, мы оказыва­емся в тяге к тому, что нас притягивает, уклоняясь при этом.

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.