WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||

Набросок истории Пугачевского восстания в его неоконченном учебнике истории кончается фразой: «Программа Пугачева не была ясна, неизвестно, что произошло бы в случае победы...» Булгаков в известном смысле оказался свидетелем победы такого восстания почти полтора века спустя. Вслед за Пушкиным он не просто мог, а должен был размышлять о фигуре Пугачева, о тех, кого большие массы людей признают за своих властителей. «Должно быть, или волк или человек» («Капитанская дочка») — эти слова ямщика, вглядывающегося во впервые появившегося в повести среди бурана Пугачева могли бы быть эпиграфом к мыслям Булгакова о Сталине; буран както присутствует в пьесе «Батум», где речь не раз идет о сибирской ссылке.

VII После первой публикации пьесы «Батум» в отечестве (в журнале «Современная драматургия», 1988, № 5) актер Ю.А. Орынянский писал в редакцию, что «рассуждая объективно, можно считать, что так и произошло, как полушутя сам себе предсказал автор „Батума" <...> он к этому времени действительно „перегорел" и подсознательно потянулся к „хвале". Но ведь материалы о Сталине были собраны Булгаковым и хранились в особой папке задолго до того, как он дал согласие написать пьесу к юбилею Сталина. Не свидетельствует ли это о давнем и искреннем творческом интересе к человеку, который <...> „вел разговор сильно, ясно <...>"» и т. д. Замечание внимательного читателя нашего предисловия к публикации пьесы кажется резонным.

Слушая «простонародную песню про виселицу, распеваемую людьми, обреченными виселице», Гринев потрясен «какимто пиитическим ужасом».

Если этот «пиитический ужас» был возбужден в Булгакове весной 1930 г. и продолжал гореть до 1936 года, то потом, повидимому, погас — был подавлен страшными событиями массовых процессов. (После 1936—38 гг. Сталин предстал Пугачевым, но не к виселице шедшим, а отправившим на виселицу своих же «ребят»).

Булгаков пытался возбудить его в себе, изображая экзотические для его пера фигуры революционеров, но безуспешно. Что, собственно, он показал? Что Сталин несколько выдается из ряда довольно средних, ничуть не примечательных людей. Как ни старается автор пьесы — он никак не может полюбить их так, как любил Турбиных. Он изображает их как чужих — и выдает каждой сценой, что взялся не за свое дело. Сталин, конечно, не этого от него ждал. Не беремся состязаться с биографами Сталина, но с удовольствием разделяем острую и точную мысль Н. Коржавина: «Булгаков изобразил его революционером, а тот хотел, чтобы он принял его в белую гвардию...» В пьесе откликается первая часть «Капитанской дочки»: «Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств. <...> пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!» Пьеса обозначила отказ от письма 1930 года, от «Белой гвардии», «Дней Турбиных» и «Бега», «чертой» которых сам автор называл в письме «упорное изображение русской интеллигенции, как лучшего слоя в нашей стране... изображение интеллигентскодворянской семьи... в традициях „Войны и мира"» — и к тому же обосновывал ее: «Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией».

За этими строками, если хотите, встает уже цитированное гриневское «я природный дворянин; <...> тебе служить не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра <ср. «Я обращаюсь к гуманности советской власти...»>, так отпусти меня в Оренбург» <«... и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу»; неосторожное слово «свобода», говорящее о плене,— не под тем же ли влиянием подвернулось под перо?>.

Обратим внимание и на слова «в нашей стране» — в момент описываемых в романе «Белая гвардия» и пьесе «Дни Турбиных» событий «наша страна» — это Россия досоветская, о Советском Союзе еще и речи нет зимой 1918—1919 гг., тем более в Киеве. В этих словах, таким образом, два смысла, и оба полемичны по отношению к официозу: вопервых, Россия досоветская для Булгакова — «наша страна» (тогда как «царская Россия» давно объявлена чужой и преодоленной), вовторых, для него по меньшей мере нет границы между той Россией и этой. Это было своеобразно, но более лояльно.

К 1939 г. он оставил мысли о прежней России; ее нет в «Мастере и Маргарите» (а он ведь успел нарисовать ностальгические картины этой России и в «Белой гвардии», и в «Записках юного врача»,— он встал в этом смысле в один ряд с Буниным и с «Детством Никиты» Толстого). В «Батуме» же она ославлена — как полицейское государство. Показана и ее слабость и обреченность: не может справиться с революцией — значит, туда ей и дорога.

Не чинясь, он изображает теперь революционеров как лучший слой в той — теперь уже и не его — России. Поэтому так оглушили его (после краха — отмены постановки,— обусловившего начало его смертельной болезни) переданные ему Сахновским «сверху» слова: «... наверху посмотрели на представление этой пьесы Булгаковым как на желание перебросить мост и наладить отношение к себе».

Ему брошено было, таким образом, будто Гриневу от Пугачева в переписанной навыворот «Капитанской дочке», обвинение в неискренности, а, значит,— в продажности, в приспособленчестве. И возразить было не только некому, но и нечего.

Напомним, что при этом он, в отличие от многих писателей — его современников — не имел, повидимому, никакого представления о быте и технологии революционного подполья. Но эта технология в реальном, ее виде уже никого не могла интересовать — она была вытеснена из общественной памяти и неприменима в любых печатных сочинениях. Булгаков ориентировался не на быт, а на миф. Основным его источником в работе над пьесой был сборник сочинений, закамуфлированных под мемуары, — «Батумская демонстрация 1902 года», – вышедший в свет 20 марта 1937 года. Сохранился экземпляр из домашней библиотеки Булгакова с его пометами. Он, пересмотревший для пьесы о Мольере или для либретто о Петре Великом множество источников, умевший подвергнуть их профессиональной критике, обладавший тонким источниковедческим чутьем (заподозрил — кажется, самостоятельно — в мемуарах Оммер де Гелль фальсификацию и, во всяком случае, помогал П. С. Попову в определении авторства П. П. Вяземского), теперь со скрупулезностью слушателя университета марксизмаленинизма подчеркивает строки из сочинения «Сталин в Кутаисской тюрьме» с подстрочным примечанием «Из дневника народного певца» (!).

«Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедной сиротою, куда нам Бог путь укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем Бога молить о спасении грешной твоей души...» Сталин не отпустил. Мистика их отношений, столь важная для Булгакова, разрушилась — самим способом запрещения «Батума». Мысль о Сталине, несомненно, не оставляла Булгакова до конца, но это уже была иная, чем раньше, мысль. Но вдова, пожалуй, как умела, молилась до конца дней своих о спасении души Сталина — она никогда не могла забыть, по собственным ее словам, неоднократно и прочувствованно произнесенным в наших беседах, что тот «продлил жизнь» ее мужу «на десять лет».

«Мы — современники только того, что сумели понять» (X. Арендт).

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.