WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 60 | 61 ||

Марина Цветаева даже в начале своего творческого пути не принадлежала ни к одной из поэтических групп, но пройти мимо школы символизма не могла. Мэтры символизма В.Брюсов, Вяч. Иванов, К. Бальмонт косвенно «учительствовали» в ее отношении и собственным творчеством, и отзывами о ее публикациях, и теоретическими декларациями. Об одних символистах она написала воспоминания (В. Брюсов, К. Бальмонт), другим посвятила стихотворные циклы (например, А. Блоку, Вяч. Иванову). Конечно, ученичество поэта такого масштаба, каким ощущала себя Марина Цветаева, больше походило на диалог равных, равноправных. Например, в стихах, посвященных Вяч. Иванову, молодая поэтееса говорила:

Времени у нас часок.

Дальше — вечность друг без друга! А в песочнице — песок — Утечет!! Или Александру Блоку:

Зверю — берлога, Страннику — дорога, Мертвому — дроги.

Каждому — свое.

Женщине — лукавить, Царю — править, Мне — славить Имя твое.

Едва ли не первое воспринятое через символизм и переплавленное творческим сознанием М. Цветаевой состояло в том, то, что поэт — посредник между миром человеческим и астралом, и роль его на земле — преобразующая (ср. у А. Блока о том, что труд поэта — труд «вочеловеченья» — «Безличное — вочеловечить,/ Несбывшееся — воплотить»). Напомним: поэту, учили символисты, открываются тайны мира и судьбы людей, он как бы пребывает вне времени. «Двадцатого столетья он (мещанин, обыватель. — Авторы),/ А я — до всякого столетья», — с вызовом писала М. Цветаева. Важна для ее творчества и идея, которой питалась поэзия А. Блока и по которой человек будущего — человекартист, способный вобрать в свою душу людские страдания, переплавить их и возвратить миру уже своим гармоническим творением, созидающим душу всякого, кто к нему прикоснется.

По всей вероятности, Марина Цветаева была по природе своей такой артистической натурой — не актерствующей, лицедействующей, примеряющей маски и роли, а именно артистической, самым естественным образом органично проникающей в жизнь других людей, будь то другпоэт или герой античной легенды. И ей не пришлось предпринимать какихто вполне прагматических усилий, чтобы создать, как теперь говорят, имидж поэта, свой авторский образ. Она просто вошла в литературу уже своей первой книжкой, вошла поэтом.

Органическое чувство традиции в слиянии с собственными поэтическими открытиями, оказавшимися созвучными духу ХХ столетия, сделали творчество М. Цветаевой неотъемлемой частью поэзии серебряного века.

Как выше сказано, уже первый сборник стихов поэтессы «Вечерний альбом» был семантически обогащен и насыщен благодаря тому, что автор сближал в своих поэтических опытах музыку, живопись и поэзию (то есть благодаря художественному синтезу). Символисты своим творческим опытом и декларациями доказывали, что поэзия приумножает силу своего воздействия на читателя и слушателя, если соединяет, синтезирует в слове возможности других, несловесных видов искусств, и Цветаева уже первым сборником показала себя современницей и преемницей подобных идей и принципов. Прочитайте стихотворение «Книги в красном переплете» и вы увидите: яркая живописная деталь, вынесенная в заглавие этого произведения, соединена в его тексте с краткими пересказами сюжетов любимых книг и воспоминаниями о том, с каким чувством они читались. Восклицание лирической героини «Как хорошо за книгой дома!» создает идиллическую зарисовку детских впечатлений и одновременно несет высокую нравственноэстетическую идею катарсиса в общении с нетленными образцами мировой литературы, указывает на духовные основания, которые формируются у юного книгочея в тихие и счастливые мгновения открытия мира:

О, золотые времена, Где взор смелей и сердце чище! О золотые имена:

Гекк Финн, Том Сойер, Принц и Нищий! «Труд и отвага», пишет Цветаева, делают читателя поэтом и соавтором великих творений.

Второй сборник стихов поэтессы «Волшебный фонарь» имел тоже «говорящее» название, так как «волшебный фонарь» — кинематограф, новое искусство в ХХ веке, и поэт проецирует его возможности на собственные произведения:

...Все промелькнут в продолжение мига:

Рыцарь и паж, и волшебник, и царь...

Прочь размышленья! Ведь женская книга — Только волшебный фонарь.

Эти строки — и строгая самооценка, и своего рода кокетство (речь о том, что не надо искать в женских стихах глубины, там есть только смена мгновенных картинок, зарисовок, впечатлений). Вторая книга, и в еще большей степени следующие сборники «Из двух книг», «Версты I», «Версты II» обнаруживают «провидческие» наклонности Цветаевой («Моим стихам...») и характерную афористичность слога: «Идешь на меня похожий», «Байрону», «Встреча с Пушкиным», «Уж сколько их упало в эту бездну», «Бабушке» и др. В итоге первые четыре сборника убедительно показали, что Марина Цветаева — самобытный художник с большим будущим.

Уже в ранних стихах Марины Цветаевой угадывается романтическое видение и отражение жизненных коллизий, душевных переживаний. Она понимала романтизм на свой личный лад, любя повторять слова, ставшие крылатыми еще в XIX веке: «Романтизм — это душа». Одна из ее книг так и названа «Психея» (что значит «душа»). Поэтическая натура Цветаевой проявлялась через романтический максимализм: полярность образов, их гротесковость, резко очерченный духовнонравственный конфликт, конфликт Мечты и реальности, быта и Бытия.

Романтический конфликт Человеческого и пошлого — один из центральных в творчестве М. Цветаевой. Он с годами не исчез, а скорее усиливался в стихах о любви, о творчестве, о судьбе поэта и его созданий, о жизни человеческой души среди мелочей быта. Обыватель, духовно неразвитый мещанин с его тщетными, суетными заботами и условностями был не просто чужд, а ненавистен ей («Квиты: вами я объедена...», «Читатели газет» и др.). Ее как художника интересовала прежде всего духовная сторона жизни и гораздо меньше — «плен плоти»:

Два солнца стынут — о Господи, пощади! Одно — на небе, другое — в моей груди.

Любовь у лирической героини цветаевских стихов жертвенная, не подвластная ни времени, ни расстоянию. Ее не может ослабить или погубить никакая разлука:

Никто ничего не отнял! Мне сладостно, что мы врозь.

Целую вас — через сотни Разъединяющих верст.

В стихах о Блоке поэт вообще предстает как неземное (то есть чисто духовное) существо:

Думали — человек! И умереть заставили.

Умер теперь, навек.

— Плачьте о мертвом ангеле! В приведенных стихах напряженный конфликт с устоявшимися представлениями о смысле жизни, справедливости, о добре и зле перерастает в бунт лирической героини. Это бунтарское ощущается и в стихах, где Офелия отчаянно защищает королевумать, Дон Жуан беседует с Кармен, и в прозаических размышлениях М. Цветаевой о басне И. А. Крылова. Волк — герой, заслуживающий сочувствия, а уж никак не Ягненок. Так, для многих соотечественников неожиданно, может быть, шокирующе неожиданно откликнулась она на начавшуюся первую мировую войну, войну с Германией:

Ты миру отдана на травлю И счета нет твоим врагам.

Ну, как же я тебя оставлю? Ну, как же я тебя предам? В этих словах можно усмотреть безмерную политическую наивность. Но в то же время вслушаемся: разве Германии, государству, развязавшему первую мировую войну они адресованы? Нет ни волшебней, ни премудрей Тебя, благоуханный край, Где чешет золотые кудри Над вечным Рейном — Лорелей.

Несомненно, стихи свои Марина Цветаева адресует некоей духовной, культурной сущности Германии, которая не может не покорять, ибо государственная машина Германии — полная противоположность мудрости и красоте, которые «одна противу всех» поэтесса здесь защищает. В этом сказалась и романтическая натура Цветаевой, и «книжность» ее поэзии, и склонность Цветаевой к эпатирующему бунтарству («и один в поле воин»).

«О, дева всех румянее Среди зеленых гор — Германия! Германия! Германия! Позор! Полкарты прикарманила, Астральная душа! Встарь — сказками туманила, Днесь — танками пошла.» («Германии», 1939) В октябре 1915 года она написала стихи, которые и ныне, спустя столько десятилетий, звучат мудро, глубоко примиряюще. Казалось бы, неужели двадцати двух лет от роду можно взяться постичь мир в его глубочайшей распре и восстановить «человеческое всеединство»? Оказывается, можно, и Марина Цветаева делает это в стихотворении из двух четверостиший:

Я знаю правду! Все прежние правды — прочь! Не надо людям с людьми на земле бороться.

Смотрите: вечер, смотрите: уж скоро ночь.

О чем — поэты, любовники, полководцы? Уж ветер стелется, уже земля в росе, Уж скоро звездная в небе застынет вьюга, И под землею скоро уснем мы все, Кто на земле не давали уснуть друг другу.

Уже первая строка звучит поцветаевски полемично, как ответ невидимому собеседнику, а все стихотворение строится риторически безупречно: дан тезис «не надо людям с людьми на земле бороться», и далее следует «система доказательств» — кажется, с исчерпывающей аргументацией. Политики тратят годы на войны и споры, на составление меморандумов. Поэт убеждает, опираясь на средства своего словесного искусства.

Вопервых, это прямое (без посредников) неоднократное обращение к враждующим; вовторых, это включение себя в мир враждующих: «скоро уснем мы все,/ кто на земле не давали уснуть друг другу», втретьих, это обращение ко всем вместе и к каждому в отдельности: «поэты, любовники, полководцы». Такая позиция лирического героя, несмотря на категоричность и безапелляционность высказанного в первой строке, побуждает воспринимать того, кто «знает правду», с полным доверием.

В кратком стихотворении из 8 строк четырежды в разных вариациях повторено одно слово: «земля». С каждым его повтором и «люди» вписываются в различные пространственновременные миры: «на земле бороться» противопоставлено и сопоставлено с фразой «под землею скоро уснем мы все». Пусть впрямую не выражено, но образно ясно обозначено: Жизнь, гармония, умиротворение — и Смерть, вечный сон поставлены на карту; быстротечность жизни, промельк — и Вечность небытия. Жизнь оказывается сжатой до суток, более того, до мгновения в вечере, когда уже ночь позвала ко сну, к земному отдохновению. Получается, что идиллическое «уж ветер стелется, уже земля в росе» говорит одновременно о жизни на пороге ночи, мирного сна, о мгновении жизни на земле — и о беспредельности космоса, в который «вписан» человек со своими бурями: «Уж скоро звездная в небе застынет вьюга». Улягутся ветры земные, наступит время умиротворения, но «застынет» «звездная вьюга» — и навсегда остановится время для враждующих, вечный холод охватит души тех, кто горячо и страстно растрачивал себя в распре. Да, конечно земное существование и бесконечно небытие; бесконечно малы, ничтожны поводы к вражде в сравнении со Вселенной в Вечности, где человек осознает себя частицей мироздания, а не самодостаточным себе довлеющим «макрокосмом».

Автор и графически, курсивом, и синтаксически (опуская подразумеваемый глаголсказуемое), выделяет вопрос «О чем?». Такое двойное выделение создает особый эмоциональный и смысловой ассоциотивный «пучок», способный развернуться в бесконечное число вопросов: «Какой спор, какая правда стоит человеческой жизни, твоей и чужой?» «Чье счастье может искупить хотя бы одну человеческую смерть? А если этих смертей десятки, сотни, тысячи?» Что ж, у каждого свои мотивы для раздора: все «поэты, любовники, полководцы» мизерно малы, когда предстоят перед лицом Вселенной и Вечности. Последняя строка стихотворения — и житейский упрек, и вечный укор сеющим вражду. Все стихотворение строится так, что нет возможности «оправдать» их, и нет смысла в оправданиии. Автор ставит убедительную смысловую точку и заставляет вернуться к правде, им открытой людям.

Это стихотворение — своеобразная «визитная карточка» стиля Марины Цветаевой. В своем творчестве она стремится к гармонии, примирению от поединка, будь то любовьпоединок, любовьразлад, расставание или поединок с миром и собой через раскаяние и покаяние. Стихотворение строится так, что строгая система доказательств вины возлюбленного, друга, окружающих кажется безупречной до самых последних строк произведения, финальная же строфа и даже строка разрешает конфликт с точностью до наоборот.

Вспомним в этой связи стихотворение «Вчера еще в глаза глядел...» (1920), которое строится на рефрене «Мой милый, что тебе я сделала?», а завершается так:

За все, за все меня прости, Мой милый, что тебе я сделала.

В той же связи следует упомянуть стихотворение «Мне нравится, что вы больны не мной...» (1915), где финальные строки снимают «маскубраваду»:

За то, что вы больны, увы, не мной, За то, что я больна, увы, не вами.

Pages:     | 1 |   ...   | 60 | 61 ||




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.