WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 62 |

Горький привлекает внимание читателя к тому, что этот герой тоже внутренне одинок*. {сноска* Впрочем, он также показывает, сколь разнится между собой «одиночество» героев двух легенд, в которых противопоставлены альтруизм Данко и индивидуализм Ларры.} Его конкретных планов не поняли — в него просто на недолгое время поверили. Поскольку скорого успеха не последовало, утомленные, отчаявшиеся люди стали «упрекать его в неумении управлять ими». «Ты, — сказали они, — ничтожный и вредный человек для нас! Ты повел нас и утомил, и за это ты погибнешь! ‹...› — Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой. ‹...› — Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям. Они бросились за ним, очарованные. ‹...› И теперь гибли, но гибли без жалоб и слез. А Данко все был впереди, и сердце его все пылало, пылало! И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождем».

Горький не был символистом, но он не чурался некоторых приемов символизации в своем творчестве*. {сноска* Забегая вперед, можно добавить, что тональность горьковских произведений вообще преломила многие искания серебряного века: романтическое его творчество демонстрирует яркие примеры различного соположения прозы и поэзии («Валашская сказка», поэмы «Человек», «Девушка и Смерть»), в синтезе которых экспериментировали символисты да и многие художники, не принадлежавшие ни к каким литературным группам и направлениям. Идея жизнестроительства весьма органично претворена в творчестве Горького не только в ранней новеллистике, но и в знаменитом цикле «По Руси», открывающемся рассказом «Рождение человека». Фигурой, соединяющей жизнь и художество, оказывается фигура повествователяпроходящего, заимствованная писателем в романтической поэме Ф. Ницше (Заратустра называет себя проходящим). «Апостольское», «учительское» в творчестве М. Горького передано и через легендарное, сказочное, «встроенное» в реальную мятежную жизнь, через чудесное, претворенное в жанр песни, едва ли не самый жизнестроительный жанр (в нем и синтез музыкального и литературного, и потенциал «исполнения» каждым, воспринявшим это песенное).} Лес тут — символ несвободы вообще, как степь, в которую вышли люди, — символ долгожданной воли, обретенной красоты и гармонии жизни.

И гордость Данко совсем иная, чему гордость Ларры: «Кинул взор вперед себя на ширь степи гордый смельчак Данко, — кинул он радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и — умер».

«Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не видали, что еще пылает рядом с трупом Данко его смелое сердце. Только один осторожный человек заметил это и, боясь чегото, наступил на гордое сердце ногой... И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло...». «Один осторожный человек...» напоминает о чеховских персонажах, в которых пошлое подменяет мудрое.

Автор устами старухи Изергили заключает: «Вот откуда они, голубые искры степи, что являются перед грозой!» Похожий героический образ дан в написанной в том же году, что вышерассмотренный рассказ, «Песне о Соколе», в которой Горький вновь вступает в диалог с романтической поэмой Ф. Ницше “Так говорил Заратустра”. Здесь использован, в сущности, характерный для романтического творчества Горького исходный прием — в ответ на просьбу лирического героя рассказать ему сказку старик Рагим «унылым речитативом» «рассказывает песню», текст которой — один из самых ярких и самых сильных по мысли текстов русского литературного (так называемого «революционного») романтизма. «Песня о Соколе», в которой отражено столкновение мещанской и героической жизненных позиций (образы Ужа и Сокола), заканчивается такими словами:

«Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.

В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:

“Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью... Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света! Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету! Безумству храбрых поем мы песню!..”» Здесь даже «искры» как образ выглядят явной «перетекстовкой» образа искр от сердца Данко. Не презренный Уж, а смелый Сокол — идеал, герой, образец для подражания. Через несколько лет Горький еще раз воспользовался найденной им сюжетной схемой в несколько плакатной «Песне о Буревестнике», где Соколу соответствует героический Буревестник, а Ужу — чайки, гагары и пингвин, олицетворяющие образы мещан, напуганных приближением революционной бури. В принципе, уже в стихотворной «Песне Марко» (из ранней «Сказки о маленькой фее и молодом чабане») звучал аналогичный мотив («А вы на земле проживете, Как черви слепые живут: Ни сказок о вас не расскажут, Ни песен о вас не споют!»). И в других произведениях на разные лады варьируются излюбленные горьковские мысли о критериях соответствия людей высокому званию Человека. С большой образнохудожественной энергией вопросы этого рода ставятся, например, в 19021903 годах в таких внешне несходных произведениях, как поэма «Человек» и знаменитая пьеса «На дне».

Вот перед читателем записанные в прозаическую строку пятистопные ямбы поэмы «Человек»:

«Вооруженный только силой Мысли, которая то молнии подобна, то холодно спокойна, точно меч, — идет свободный, гордый Человек далеко впереди людей и выше жизни (курсив наш. — Авторы)...» Нетрудно понять, что Человек, идущий «впереди людей» — это все та же «исключительная личность», некто однотипный героическому Данко. Ему приходится бороться прежде всего со своей косной физической природой:

«Идет! В груди его ревут инстинкты; противно ноет голос самолюбья, как наглый нищий, требуя подачки; привязанностей цепкие волокна опутывают сердце, точно плющ, питаются его горячей кровью и громко требуют уступок силе их... Все чувства овладеть желают им; все жаждет власти над его душою. А тучи разных мелочей житейских подобны грязи на его дороге и гнусным жабам на его пути».

Важнейшие человеческие духовноличностные проявления уподоблены здесь планетам на их орбитах:

«И как планеты окружают солнце, — так Человека тесно окружают созданья его творческого духа: его — всегда голодная — Любовь; вдали, за ним, прихрамывает Дружба; пред ним идет усталая Надежда; вот Ненависть, охваченная Гневом, звенит оковами терпенья на руках, а Вера смотрит темными очами в его мятежное лицо и ждет его в свои спокойные объятья...» Несовершенна человеческая природа — и несовершенны эти проявления человеческого духа:

«Он знает всех в своей печальной свите — уродливы, несовершенны, слабы созданья его творческого духа! Одетые в лохмотья старых истин, отравленные ядом предрассудков, они враждебно идут сзади Мысли, не поспевая за ее полетом, как ворон за орлом не поспевает, и с нею спор о первенстве ведут, и редко с ней сливаются они в одно могучее и творческое пламя. И тут же — вечный спутник Человека, немая и таинственная Смерть, всегда готовая поцеловать его в пылающее жаждой жизни сердце. Он знает всех в своей бессмертной свите, и, наконец, еще одно он знает — Безумие...».

Тем не менее, гордость человеческая, что характерно, не поставлена автором в этот печальный ряд. Она явно оценивается как нечто положительное. Во многом аналогичный мотив венчает пьесу «На дне», главный герой которой в конце концов произносит знаменитый монолог все о том же величии человека:

«Сатин. Когда я пьян... мне все нравится. Нда... Он — молится? Прекрасно! Человек может верить и не верить... это его дело! Человек — свободен... он за все платит сам: за веру, за неверие, за любовь, за ум — человек за все платит сам, и потому он — свободен!.. Человек — вот правда! Что такое человек?.. Это не ты, не я, не они... нет! — это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет... в одном! (Очерчивает пальцем в воздухе фигуру человека.) Понимаешь? Это — огромно! В этом — все начала и концы... Все — в человеке, все для человека! Существует только человек, все же остальное — дело его рук и его мозга! Человек! Это — великолепно! Это звучит... гордо! (курсив наш. — Авторы) Человек! Надо уважать человека! Не жалеть... не унижать его жалостью... уважать надо! Выпьем за человека, Барон! (Встает.) Хорошо это... чувствовать себя человеком!.. Я — арестант, убийца, шулер... ну, да! Когда я иду по улице, люди смотрят на меня как на жулика... и сторонятся и оглядываются... и часто говорят мне — “Мерзавец! Шарлатан! Работай!” Работать? Для чего? Чтобы быть сытым? (Хохочет.) Я всегда презирал людей, которые слишком заботятся о том, чтобы быть сытыми... Не в этом дело, Барон! Не в этом дело! Человек — выше! Человек — выше сытости!..» В Горьком нередко усматривают пропагандиста гордости как якобы одного из качеств, олицетворяющих «человеческое достоинство», — то есть, в данном случае, автора, который упорно внушал читателю представления, противоположные тому, что говорит о гордости, гордыне православная церковь. Такое человеческое мнение (которое, впрочем, для атмосферы Серебряного века весьма характерно) трудно сегодня оценить иначе, как прискорбное заблуждение. В то же время анализ показывает: в художественном мире горьковских произведений оно отнюдь не навязывается автором читателю.

В пьесе «На дне» (первоначальные названия — «Без солнца», «На дне жизни») заключено множество острых проблем, во многом сохранивших свою важность и сегодня. Так, например, автор задается вопросами: что есть добро? как сохранить человеку человеческое достоинство в бесчеловечных условиях? Ответы на эти вопросы не даны впрямую. Они зашифрованы в сюжетных коллизиях, в символике имен, в диалоге писателя с философскими идеями, господствующими в начале ХХ века.

В 1899 г. в предисловии к своей книге «Оправдание добра Или нравственная философия Владимира Соловьева» Вл. Соловьев определил цель своей книги: «... показать добро как правду». В интервью 1903 г. Горький говорил: «Основной вопрос, который я хотел бы поставить (в пьесе), это — что лучше: истина или сострадание? Что нужнее?» То есть, Горький в отличие от Вл. Соловьева, соединяющего истину и сострадание, пытается их противопоставить, задаваясь вопросом, что лучше: истинаправда или добросострадание? В пьесе «На дне», таким образом, автор пытается на свой лад разрешить проблему, волновавшую современную ему философию. Ведь и книга Вл. Соловьева, и пьеса М. Горького посвоему интерпретирует идеи Фридриха Ницше, высказанные им в книгах «Человеческое, слишком человеческое», «По ту сторону добра и зла», «Так говорил Заратустра», др.

Разрешить спор о том, что важнее, что нужнее, помогает образ Актера: в отношении к нему противопоставлены Лука и Сатин, а сам Сатин тоже сопоставлен с Актером. Актер единственный, кто проходит путь возрождения, им самим обозначенный. Он, опустившийся, спившийся, кажется, забывший свое актерское имя, забывший любимые стихи, вспоминает и имя — СверчковЗаволжский — и стихи, в которых «вся душа». Другие в пьесе если и претерпевают какието изменения, то в силу обстоятельств, а не по своей воле. Он, между прочим, и отвечает своей судьбой на известный вопрос все того же Ницше: «Настоящий ли ты? Или только актер? Заместитель или замещенное?» По правде сказать, сюжетные линии абсолютно всех обитателей ночлежки вместе и каждого в отдельности определены вводной ремаркой, предварительными характеристиками, которые дает своим героям писатель, даже именами, имеющими символическое наполнение. В первой ремарке дается характеристика места действия: «Подвал, похожий на пещеру». В этой самой характеристике и указание на «доисторическое», почти животное, пещерное существование героев, но и на другое, не менее, а, может быть, более существенное. Вспомним, что именно в пещере (хотя — что весьма симптоматично! — расположенной в горах) жил герой Ницше Заратустра с 30 лет в течение десятилетия (в сорок лет он спустился к людям, чтобы проповедовать). Ночлежка — тоже пещера, обитель внутреннего одиночества для каждого, но, может быть, более всего для Сатина и Актера.

У Заратустры есть постоянные его спутники«звери»: орел (гордость) и змея (ум, мудрость). Сатин и Актер посвоему проявляют «вариации» этих качеств, так что оказывается: Сатин и Актер — две стороны одной человеческой идеи, в их характерах Горький преднамеренно создает своеобразную пародиюэпиграмму на два источника творчества, по Ницше: аполлинический и дионисийский — сон и опьянение будут доминантным состоянием героев.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 62 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.