WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 || 3 |

Когда такой аргумент используют применительно к современности, то из этого следует, что ни современность, ни вышеупомянутая постсовремснность не могут быть отождествлены и определены как четко описываемые исторические сущности, из которых второе понятие всегда приходит "после" первого. Напротив, нужно сказать, что постмодерн уже содержится в модерне, поскольку современность, современная темпоральность несет в себе импульс перехода, перерастания в иное состояние, отличное от нее самой. И не только перехода в это состояние, но и разрешения его своеобразной предельной стабильностью, той, например, что является целью утопического проекта, а также и простого политического проекта, содержащегося в больших рассказах раскрепощения. Своим непрерывным установлением современность вынашивает в своем чреве постсовременность.

Более уместно было бы противопоставлять модерну не постмодерн, а эпоху классицизма. Эта эпоха в самом деле содержит состояние времен, скажем: статус темпоральности; "приходящее" и "уходящее", будущее и прошедшее рассматриваются таким образом, как. будто, вместе взятые, они охватывают целостность всей жизни в однонаправленном движении. Это напоминает организацию и распределение времени в мифе: подчинить времена заданному ритму до такой степени, что начало и конец рассказываемой истории оказываются зарифмованными.

С этой же точки зрения заметим, что периодизация истории проистекает из характерного устремления современности. Периодизация есть способ расположения событий в диахронии, которой требует принцип революции. Современность выдает гарантии своего преходящего характера и складывается из определенных маркеров, дат, из конца одного периода и начала следующего. Завести новую хронологию, начать все вновь с нулевой отметки столь же удобно, сколь приятно объявить торжественное открытие нового века. В христианстве, картезианстве, у якобинцев таким жестом был обозначен Первый Год, год откровения (revelation) и искупления (redemption), перерождения (renaissance) и обновления (renouveau), революции (revolution) и переприсвоения (reappropriation) прав.

Эти три фигуры "пере" указывают на сущностный аспект вопроса о переписывании. И это второе направление, указанное перемещением, о котором я говорил вначале. Двусмысленность термина "переписывать" здесь подобна той, которая налаживает связь современности с временами. Переписывание может заключаться в том самом жесте, который я только что упоминал, в том жесте, который устанавливает стрелки часов на нуле, который делает доску чистой, который торжественно объявляет начало нового века и новой периодизации. Такое использование "пере" имеет смысл возврата к начальной точке, к началу, которое якобы свободно от предубеждений, поскольку считается, что предубеждения являются лишь результатом накопления, результатом традиций суждения, принимавшихся ранее за истинные и не пересматривавшихся. Игра, которая разыгрывается здесь между "пре" и "пере" (в смысле возвращения), в качестве ставки принимает стирание "пре", приставки, содержащейся по крайней мере в некоторых из этих старых суждений. Именно так следует понимать, например, слово "предыстория", к которой Маркс относит всю историю человечества вплоть до грядущей социалистической революции, ожидаемой и подготавливаемой им.

Теперь можно прояснить второе, совершенно иное значение этого "пере". Связанное, по сути, с письмом, оно никоим образом не означает возврата к началу. Оно скорее означает то, что Фрейд назвал "проработкой", Durcharbeitung, то есть работой, связанной с размышлением о том, что конститутивно от нас скрыто а событиях и их смысле, и скрыто не только в связи с прошлыми предубеждениями, но также и в связи с такими характеристиками будущего как проект, программа, прогноз, а также пропозиция и проговаривание в процессе психоанализа.

В одном коротком, но, так сказать, незабываемом текст, связанном с психоаналитической "техникой", Фрейд проводит различие между повторением, припоминанием и проработкой. Повторение, как присущий неврозу или психозу симптом, является следствием такого "расположения", которое позволяет неосознанному желанию осуществиться и которое превращает все существование субъекта в драму. Рок, судьба — вот форма, которую принимает жизнь пациента, подчиненного закону "расположенного" таким образом желания. История Эдипа послужила для Фрейда образцом. В роке начало и конец истории зарифмованы и здесь эта история являет собой ту организацию, которую я назвал организацией "классического" времени — времени, в которое боги, бог, как пишет Гельдерлин, не перестают вмешиваться. Расположение желания, сформулированное оракулом Аполлона, заранее установило главные события, с которым Эдипу предстоит встретиться по ходу своей истории. Жизнь царя подобна клейму, его будущее вписано в уже высказанное прошлое, fatum, о котором он не ведает и который он повторяет.

Однако не все так просто, как я излагаю. В трагедии Софокла как и во фрейдовском анализе, Эдип или пациент стремится обрести сознание, обнаружить "объяснение" или "причину" того беспокойства, изза которого он страдает и страдал всю жизнь. Он хочет припомнить себя. Он хочет собрать необузданный, расчлененный временной поток. Детство — мот имя этого утраченного времени. Царь Эдип отправляется на поиски источника зла, греха, приведшего город к мору. Лежащий па диване пациент, похоже, подвергается точно такому же дознанию. Расследовать обстоятельства дела, вызвать свидетелей, собрать информацию, — все как в детективном романе. Так плетется интрига, которую я бы назвал интригой второго порядка. Она разворачивает свою собственную историю поверх той, в которой свершается судьба и конечная цель которой — излечение.

Слова "переписать современность" часто понимают как припоминание, как будто речь идет о необходимости засечь и распознать преступления, грехи, бедствия, порожденные современным устройством, и наконец обнаружить рок, который у истоков современности уготовил и свершил в нашей истории оракул.

Понятно, насколько ошибочным в свою очередь может оказаться понятое таким образом переписывание. Обман коренится в том, что расследование истоков судьбы само становится частью этой судьбы, а вопрос начала интриги размещается в ее конце, поскольку составляет лишь ее конец. Герой становится виновным по мере того, как его разоблачает детектив. Это, в конечном итоге, и есть причина, по которой не существует "совершенного преступления", преступления, которое может навсегда остаться нераскрытым. Тайна не будет "настоящей", если никто не знает, что это – тайна. Совершенное преступление должно быть признано совершенным, но при этом оно перестает быть совершенным. Если выразить это иначе, оставаясь в пределах того же самого порядка воспоминания, как бы на манер Джона Кейджа: не существует тишины, слышимой в качестве таковой, а значит, не производящей какоголибо шума. Между тишиной и звуком, между преступником и полицейским, между бессознательным и сознательным все та же, по существу, интрига плетет узы близости.

Если понимать слова "переписать современность" как исследование и называние скрытых фактов, представляющихся нам стоящими у истоков зла, от которого мы страдаем, как простой процесс припоминания, тогда можно допустить бесконечное продолжение совершения преступления, совершения нового преступления вместо того, чтобы положить всему этому конец. И вместо того, чтобы действительно переписать современность — если предположить, что это вообще возможно, — мы лишь заново ее опишем и ее же реализуем. Ибо писать — это всегда переписать. Современность написанная, вписанная в самое себя, находится в постоянном переписывании.

Я проиллюстрирую этот обман двумя примерами. Маркс раскрывает скрытый механизм функционирования капитализма. В сердцевине процесса раскрепощения и обретения сознания он помещает разотчуждение рабочей силы. Маркс поверил, что смог распознать и разоблачить изначальное преступление, из которого родилось зло современности: эксплуатация рабочих. Подобно сыщику, Маркс воображает, что, обнаружив иллюзию "реальности", то есть обман либерального общества и либеральной экономики, он дает человечеству шанс избежать грандиозной катастрофы. Сегодня нам известно, что Октябрьская революция под эгидой марксизма, как и всякая революция, всего лишь вновь обнажила рану. Локализация и диагностика могут измениться, но та же 107' самая болезнь внезапно вновь проявляется в этих переписываниях. Марксистам казалось, что они работали над освобождением человечества от пут, но отчуждение человека вновь повторилось, немного сместившись.

Теперь с философской точки зрения. Ницше прилагает все усилия, чтобы раскрепостить мысль, освободить способ мышления от того, что он называет метафизикой, то есть от того принципа, который господствовал от Платона до Шопенгауэра и согласно которому единственная цель человека — это обнаружение того основания, которое позволило бы ему говорить в соответствии с истиной и действовать в соответствии с добром и справедливостью. Центральной темой ницшевской мысли является тот факт, что нет ничего "в соответствии с", поскольку нет ничего, что было бы первичным принципом или началом, "Grund", каковым у Платона является Идея Добра, а у Лейбница — принцип достаточного основания. Все философские или научные рассуждения — лишь перспектива.

Однако, Ницше, в свою очередь, поддается искушению обозначить то, что создает установку перспективы, то, что он называет волей к власти. Его философия, таким образом, опредмечивает метафизический процесс. Он также осуществляет его настойчивым и повторяющимся образом, ибо метафизика воли, посредством которой он завершает свое расследование, есть все та же, что таится во всех философских системах современного Запада. На это указал Хайдеггер.

Вопреки самому себе, ницшевское переписывание повторяет ту же ошибку, тот же промах, и это наводит на размышления о том, что могло бы стать переписыванием, избегающим, насколько это возможно, повторения переписывасмого. Возможно, что пружина процесса припоминания стала бы тогда самим хотением. Именно это имел в виду Фрейд, когда разъединил проработку, и припоминание.

Припомнить себя значит хотеть слишком многого. Хочется овладеть прошлым, хочется схватить прошедшее, хочется обладать, выставить напоказ первичное злодеяние, забытое исходное преступление, показать его таким, каково оно есть, показать его таким, каким бы оно выглядело, если бы было свободным от аффективного контекста, от связей с ошибкой, стыдом, гордыней, страхом, в которые оно попрежнему погружено в настоящем и которые в точности мотивируют идею происхождения.

Прилагая все усилия, чтобы найти объективную первопричину, как в случае с Эдипом, забывают, что само желание устано вить источник зла есть необходимость, вызванная желанием. Ибо в самом желании заключено желание освободиться от него, поскольку желание нестерпимо. Так, поверив в возможность положить конец желанию, осуществляют поставленную цель (такова двусмысленность французского fin — цель и конец: то же самое и с желанием). Мы пытаемся вспомнить — что, повидимому, является лучшим способом еще раз забыть.

Если верно, что историческое знание требует изоляции своего объекта к освобождения его от всех либидинальных вторжений со стороны историка, тогда ясно, что этот способ "написания" истории не может привести ни к чему, кроме ее "сокращения". Я ссылаюсь здесь на два значения, говорящих одновременно, — на латинское redigere и английское putting down: написать и обуздать. Writing down тоже одновременно наводит на мысль о надписывании, записи и дискредитации. Посмотрим на такого рода переписывание в многочисленных текстах истории. В эту же цель метил и Ницше в "Несвоевременных рассуждениях", задаваясь вопросом о ловушке, действующей в историческом исследовании.

Несомненно, знание о существовании этой ловушки привело Фрейда к окончательному отречению от его гипотезы происхождения неврозов. Вначале он приписал их происхождение тому, что назвал "примитивной сценой", сценой соблазнения ребенка взрослым. Отказавшись от реализма начала, Фрейд, зайдя с другой стороны психоанализа, со стороны ею конца, обнаружил, что процесс лечения может быть и должен быть нескончаем. В отличие от припоминания, проработка определялась как работа бесконечная и, стало быть, безвольная: бесконечная в тем смысле, что она не ведома понятием цели, но и не лишена целесообразности.

Именно в этом двойном жесте, направленном на до и после, несомненно, содержится наиболее удачная концепция переписывания. Известно, что Фрейд особенно выделял правило, названное правилом "равнораспределенного внимания", — правило, которого психоаналитик должен придерживаться при общении с пациентом. Это правило заключается в том, что всем элементам произносимых пациентом фраз уделяется одинаковое внимание, в том числе и тем, которые могут показаться пустыми и ничего не значащими.

Pages:     | 1 || 3 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.