WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

ГИБКОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ К ВОПРОСУ О ПОСТМОДЕРНИЗМЕ

Несколько замечаний без какихлибо теоретических претензий и без порядка.

Повсюду говорят, что огромная проблема сегодняшнего общества — Государство. Это заблуждение, и заблуждение серьезное. Проблема, находящаяся над всеми остальными, в том числе и над Проблемой современного Государства, — это проблема капитала, Капитализм — одно из имен современности. Он предполагает инвестирование бесконечного через инстанцию, обозначенную уже Декартом (а возможно, Августином, первым модернистом), каковой является воля. Литературный и художественный романтизм, казалось, повели борьбу против реалистической, буржуазии, лавочкой интерпретации воли как бесконечного обогащения. однако капитализм сумел подчинить себе бесконечную жажду знания, оживляющую науки, и подчинить их реализацию присущему ему критерию технической оснащенности: правилу перформативности, требующему бесконечной оптимизации связи расход/доход (input/output). Романтизм, всегда живой, оказался отброшенным в область культуры ностальгии (Бодлер: "Мир приближается к концу", и комментарии Беньямина), тогда как капитализм становился, и стал, фигурой не "экономической", не "социологической", а метафизической. Бесконечное здесь размещается как то, что до сих пор не определено, как то, чем воля должна бесконечно овладевать, что она должна присваивать. Бесконечное носит имя космоса, энергии, оно открывает возможность для исследования и развития. Бесконечное нужно покорять, делать из него средство достижения цели, а целью является слава воли. Сама же слава бесконечна. В этом смысле реальный романтизм есть капитал.

Возвращаясь из Соединенных Штатов в Европу, поражаешься слабости воли, по крайней мере согласно этой фигуре, "Социалистические" страны также страдают от анемии. Воля как безгра ничная мощь и как безграничное "реализации" не может позволить себе замкнуться в рамках Государства, которое ее расходует, чтобы сохраниться, как будто это и есть его цель. Усиление воли нуждается лишь в минимуме институций. Капитализм не любит порядок. Его любит Государство. В качестве своей цели капитализм избирает не техническое, социальное или политическое про, изведение, которое подчинялось бы установленным правилам, его эстетика — это эстетика не красивого, а возвышенного, его поэтика — поэтика гения, творение для него не подчинено правилам оно само их изобретает.

Все, что Беньямин описывает как "потерю ауры", эстетику "шока", утрату вкуса и опыта, есть результат этой слабо озабоченной правилами воли. Традиции, установления, объекты и места, нагруженные индивидуальным и коллективным прошлым, обеспеченные законностью, образы мира и человека, пришедшие из классицизма, даже будучи сохраненными, остаются лишь средствами для достижения цели, которая есть слава воли.

Маркс все это прекрасно понял и описал в "Манифесте", в котором он постарался показать фигуру загнивающего капитализма. Он осмыслил его не как фигуру, а как термодинамическую систему. Маркс показал, что 1) капитализм не контролирует источник своего тепла, рабочую силу; 2) он не контролирует разрыв между этим источником и источником холода (обеспечением продукции стоимостью); 3) он исчерпает источник своего тепла.

Все же капитализм — это скорее фигура. Как система, источник тепла — это не рабочая сила, а энергия вообще, энергия физическая (система не изолирована). Сила ее как фигуры проистекает из Идеи бесконечного. Она может предстать в опыте людей как жаж да денег, жажда власти, жажда новизны. Все это можно счесть слишком уродливым, слишком настораживающим. Но эти желания антропологически переводят коечто такое, что онтологически является "инстанциацией" бесконечного через волю.

Эта "инстанциация'' не действует через социальные классы, не являющиеся онтологически уместными категориями. Нет такого класса, который воплощал и монополизировал бы бесконечное воли. Когда я говорю "капитализм", то не имею ввиду ни владельцев, ни распорядителей капиталами. Можно привести множество примеров, показывающих их сопротивление желанию, в том числе технологическому. То же и со стороны работающих. Смешивать то, что относится к разряду идей разума (онтология) с тем, что относится к разряду концепций понимания (социология), — трансцендентальная иллюзия. Эта иллюзия произвела бюрократические государства, то есть все государства вообще.

Когда сегодня немецкие или американские философы говорят о неоиррационализме французской мысли, когда Хабермас читает лекции о прогрессизме Деррида и Фуко во имя проекта современности, они серьезно заблуждаются в том, что именно причастно к современности. Это не были и не есть (поскольку современность не кончается) просто Просветители. Это было и остается проникновением, инсинуацией воли против разума. Кант говорил о некоем толчке разума к переходу по ту сторону опыта, и он понимал философию антропологически как Drang, как импульс к борьбе, к созданию разногласий (Streiten).

Зададимся вопросом о двусмысленности эстетики Дидро, находящегося между неоклассицизмом теории "отношений" и постмодернизмом своего письма в "Салонах", "Жаке" и "Племяннике Рамо". Шлегели не ошибались. Они знали, что проблема включалась не собственно в консенсусе (в хабермасовском Diskurs'e), но и в непредставимости, в непредвиденной власти идеи, события, подобного представлению некоей неизвестной и непринятой фразы, которая принимается после апробирования. Просветители были соучастниками преромантизма.

Решающим в том, что называется (Турэном и Бэллом) постиндустриальным, является то, что бесконечное воли инвестируется в сам язык. Серьезным делом, выраженным в наиболее простых терминах политической экономии и исторической периодизации, вот уже лет двадцать является трансформация языка в производимый товар: фразы, рассматриваемые как послания, предназначены для того, чтобы их кодировать, декодировать, передавать и отдавать приказания (пакетами), воспроизводить, сохранять, иметь в распоряжении (воспоминания), комбинировать и делать заключения (расчеты), противопоставлять (игры, конфликты, кибернетика), и устанавливать единство меры, которая есть единство цен и информации. Результаты проникновения капитализма в язык лишь начинают сказываться. Под видом расширения рынков и новых индустриальных стратегий пришедший век оказался веком инвестирования бесконечного желания в сферу языка согласно критерию наилучшей перформативности.

Язык — это каждая социальная связь (деньги — лишь аспект языка, аспект рассчитываемый, это выплаты и кредиты и уж во всяком случае — игра через различия места и времени). Так что именно подводная часть собственно социального оказывается дестабилизированной этим инвестированием. Бояться отчуждения значит ошибаться. Это понятие пришло из христианской теологии, а также из философии природы. Но бог и природа должны отмереть как фигуры бесконечного. Мы не отчуждены такими средствами массовой информации, как телефон или телевизор. Мы никогда не будем отчуждены языковыми машинами. Единственная опасность заключается в том, что воля оставит их государству. Цель которого — лишь забота о выживании, то есть забота о необходимости заставить поверить. А то, что человек (пред)уступает место сложным конструкциям и алеаторике операторов (не бесчисленных), трансформирующих послания, не является отчуждением. Послания сами по себе есть метастабильные состояния информации, подверженные краху.

С идеей постмодернизма я устраиваюсь в этом контексте. И в этом контексте я говорю, что наша роль мыслителей заключается в том, чтобы углублять то, что содержится в языке, критиковать идею плоской информации, разоблачать безвозвратную непрозрачность глубин самого языка. Язык — не "инструмент коммуникации", это — архипелаг в высшей степени сложный, состоящий из областей отдельных фраз в режимах настолько отличных, что невозможно перевести фразу одного режима (например, дескриптивного) во фразу другого (оценочного или перспективного). Том по этому поводу пишет: "Порядок не содержит никакой информации". Все исследования научного» литературного и художественного авангарда с начала века движутся именно в направлении обнаружения несоизмеримости режимов фраз между ними.

С этой точки зрения, критерий перформативности кажется подобным недействительности возможностей языка. Фрейд, Дюшан, Бор, Гертруда Стайн и даже Рабле и Стерн — постмодернисты в том, что ставили акцент на парадоксах языка, которые постоянно удостоверяют несоизмеримость того, о чем я говорю. И они же находятся, таким образом, наиболее близко к возможностям и практике обыденного языка.

Так называемая французская философия последних лет если в какомто отношении и является постмодернистской, то в том, что предприняла попытку направить мысль через деконструкцию письма (Деррида), через беспорядок дискурса (Фуко), через эпистемологический парадокс (Серр), через инаковость (Лсвинас), через последствия для смысла его встречи с номадическим (Делез), в том, что она подчеркнула идею несоизмеримости.

Когда читаешь сейчас Адорно, особенно тексты вроде "Эстетической теории", "Негативной диалектики", "Minima moralia", чувствуешь в его мыслях предвосхищение постмодерна, хотя чаще всего мысль эта остается недосказанной или же вообще отринутой.

К этому отрицанию его подталкивает вопрос политический, Ведь если то, что я здесь грубо, на скорую руку описал как постмо дернизм, точно, тогда чем он является с точки зрения справедливости? То, что я говорил, означает, что он направлен на поддержку политики неолиберализма? Об этом я не могу судить. Он сам по себе является уловкой. Реальность заключается в концентрации индустриальных, социальных и финансовых империй, представляемых государствами и политическими классами. Однако начинает казаться, что эти монополитические монстры выступают в роли перформантов не во всех случаях и могут оказаться блокираторами воли (которую мы называем варварством), с одной стороны; а с другой стороны — что труд, как он понимался в XIX веке, должен быть упразднен, причем это должно принять совсем иную форму, нежели форма безработицы. Стендаль уже в начале XIX века сказал: идеалом больше не является физическая сила античного человека, теперь это гибкость, скорость, способность видоизменяться (пойти вечером на бал, а завтра на рассвете начать войну). Гибкость, пробуждение — понятие дзенское и итальянское. По сути, это свойство языка, поскольку ему не нужно много энергии для того, чтобы создать новое (Эйнштейн в Цюрихе). Языковые машины стоят недорого. Это уже приводило экономистов в отчаяние: они не впитывают, говорят экономисты, невероятную сверхкапитализацию, от которой мы страдаем на данном этапе роста. Возможно. Стало быть, нужно согласовать бесконечное воли с гибкостью: значительно меньше "работать", значительно дольше учиться, знать, изобретать, двигаться. Справедливость в политике состоит в продвижении в этом направлении. (Когданибудь нужно будет достичь международного соглашения о согласованном сокращении рабочего дня без снижения покупательной способности.) ПЕРЕПИСАТЬ СОВРЕМЕННОСТЬ Это заглавие — "Переписать современность" — было мне подсказано Кати Вудворд и Кэрол Тенесон из Центра исследований XX века в Милуоки, за что я выражаю им свою признательность. Это заглавие представляется мне более предпочтительным, чем обычные названия вроде "Постмодернистское", "Постмодернизм", "Постмодерн", которые носят подобного рода раз мышления. Преимущество заключается в двух перемещениях, с точки зрения лексики, это трансформация приставки "пост" в приставку "пере", а с точки зрения синтаксического употребления, эта приставка изменяет не существительное "современность", а глагол "писать".

Это двойное замещение указывает два основных направления. Сначала оно выявляет, что вся периодизация истории культуры в смысле "пре" и "пост", до и после, является напрасной хотя бы потому, что невостребованной оказывается позиция "сейчас", настоящего. Старая "континентальная" философия, к которой я себя отношу, не остается в стороне от анализа времен, произведенного еще Аристотелем в IV книге "Физики". По существу, невозможно обозначить, определить разницу между тем, что было (прошедшее), и тем, что будет (последующее), не располагая поток событий в связи с "сейчас", с неким now. Но ничуть не проще схватить одно такое "сейчас", вовлеченное в то, что мы называем потоком сознания, течением жизни, вещей, событий, всем чем угодно; оно постоянно продолжает ускользать. Для того, чтобы схватить нечто вроде "сейчас", всегда бывает и слишком рано, и слишком поздно. "Слишком поздно" указывает на чрезмерность в "удалении", на исчезновение, а "слишком рано" — на чрезмерность в приближении. Чрезмерность в чем? В намерении опознать, в самом проекте схватывания и распознавания "бытия", существующего "здесь и сейчас", в самом предмете.

Pages:     || 2 | 3 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.