WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

Лев Науменко

Об Эвальде Ильенкове, о времени и немного о себе

О себе сразу, чтобы читатель имел возможность делать поправки на субъективность восприятия, неизбежную узость угла зрения, возможные огрехи памяти. То, что я скажу ниже, – это, конечно, Эвальд в моей памяти, моем восприятии, моем понимании.

Существенно ли это мое, а лучше – наше, его современников, восприятие? Думаю, что да. И вот почему.

Эвальд Ильенков – главное событие в моей жизни и очень значительное в жизни моего поколения, всех, кто имел хоть какоето отношение к философии. Одних он «перепахал», других «заразил», третьих подстегнул. Но не было, пожалуй, никого в философской братии, кого он так или иначе не затронул бы. В этом смысле все, и друзья его, и враги, были «спровоцированы» им, действовали либо в его духе, либо по аналогии с ним, либо «в пику» ему. Это прошлое. А вот настоящее. Уже четверть века выходят книги Ильенкова у нас в стране и за рубежом, появляются новые публикации о нем или в связи с ним, который раз проводятся «Ильенковские чтения»… Я беру в руки одну из последних книг Вадима Кожинова – филолог, историк, публицист – и там Эвальд Ильенков. Какойто молодой человек из Ирана (!) пишет С.Н. Марееву, что хотел бы быть похожим на Эвальда. Ильенков – длящееся событие и минувшей жизни, и нынешней. Стало быть, живет частица его духа, светит все еще его интеллект. Не забывают его те, кто знал его и общался с ним, хотят знать о нем те, кто не видел его и для кого он уже стал легендой. Вот для нихто и пишутся эти строки.

Здесь они найдут, конечно, лишь кусочки, фрагменты, картинки из прошлого, эпизоды, штрихи к портрету. Пусть это будет дополнением к очень хорошей книжке С.Н. Мареева [80] «Встреча с философом Э. Ильенковым». Я охотно подписался бы подо всем, что сказано там. Ну а за параллельные места не взыщите.

Возвращаясь к сказанному выше. Я не думаю, что подход к оценке прошлого с позиции современности – вот, де, его идеи живы и сегодня, чтото там помогают понять и т.п. – самый стоящий. Расхожая логика: «того уже забыли, а этого помнят, значит…», не слишкомто хороша. Прошлое, именно как прошлое, как ушедшее, важно и интересно само по себе, притягательно и прекрасно. Оно цельно и самоценно, и судить о нем по схеме «живое и мертвое» худо, если здесь действовать не механически, ножом: живоето, возможно, как раз и обязано своим существованием мертвому. Да и кто поручится, что «мертвое» действительно мертво? Эгоцентрический утилитаризм никогда не был надежным методом. Современностьто еще не вызрела. Вот вызреет, тогда посмотрим.

Я не буду задевать идиотскую тему: что в Ильенкове живо, а что уже мертво. Жизнерадостных патологоанатомов сегодня избыток. Я вернусь к заявленной теме: Эвальд в восприятии его современников. Оно, понятно, субъективно, но эта субъективность как раз и существенна, потому что Эвальд – это явление в нас самих, не только «в себе», но и для нас, обживателей духовного пространства того времени. Я бы сказал так: это пространство, как у Эйнштейна, прогибалось под воздействием большой тяготеющей массы. Все мыслящее, по крайней мере в философии, скатывалось в эту гравитационную «ямку», к нему, к Ильенкову.

Познакомились мы в 1954 году, когда, будучи на третьем курсе философского факультета МГУ, я написал курсовую работу о диалектике единичного, особенного и всеобщего в «Капитале» Маркса. Написал и даже перепечатал, полагая, видимо, что у творения этого будет некоторый круг читателей. Это была дубовая, местами, думаю, совсем нелепая самоделка, наивная попытка голыми руками расщепить гранитную глыбу. (Решился на это потому, что еще школьником нашел в сундуке моей образованной тети пятый том Гегеля, «Науку логики». Раскрыл и обомлел: все вроде бы порусски, а понять ровным счетом ничего не возможно. Словом, начал теленок бодаться с [81] дубом. Потом уже был «Капитал», первая глава. Тут немного полегче: топор – сюртук, деньги – товар. Так что в университете я уже считал себя немного подготовленным).

Пишу об этом вот почему. Не я один, мы все тогда не имели школы, не знали подходов, действовали по схеме: вот текст, вот моя голова, начнем, пожалуй. Учили нас в ту пору разные люди, поистине «чемунибудь и какнибудь», были среди них и неплохие преподаватели, были и знатоки, но Учителя не было. Речь не об учителепедагоге в тривиальном смысле, а о примере, образце, об учителе, способном жить в философии. (Психологам было легче: там были А.Н. Леонтьев, П.Я. Гальперин, Р.А. Лурия). О домарксовской философии говорили отстраненно: того не понял, до этого не дошел, тут остановился... Ну а «диамат» с «истматом» – пустыня безжизненная. Гена Гусев (ныне зам. главного редактора «Нашего современника») сказал на одном бунтарском собрании, обращаясь к руководству факультета: «Ведь это факт, что к третьему курсу студент обгоняет преподавателя». Наверное, он пересолил, но справедливо то, что наши учителя уже не стремились ни к чему, а мыто хотели большего. (Один профессор, руководитель моей следующей курсовой, посвященной ранним философским работам Маркса, возмутился тем, что я писал главным образом об отчуждении: «Но ведь Маркс тогда еще не был марксистом!»). «Большее» мы получили, когда преподавать стали В.И. Коровиков и Э.В. Ильенков. В нихто мы и почуяли учителей. Затем скандальная дискуссия о предмете философии – и все перевернулось вверх дном. (Поговаривали, что именно поэтому к двухсотлетнему юбилею университету дали только Трудовое Красное Знамя, а не орден Ленина. Может быть, это и не так, но шумто был действительно большой). Вскоре Ильенков и Коровиков исчезли с факультета.



Комуто из аспирантов показалось, что в моей самоделке о единичном и всеобщем чтото есть, и трактат передали Эвальду. Тот спросил: «А он что, тоже аристократ духа?», на что, видимо, получил положительный ответ. Надо сказать, что вот это «аристократ духа», скорее всего, он поставил в кавычки, ибо оно не в его стиле, и он – не так, как Коровиков, но довольно [82] нередко бывал ироничен. Недели через две мы встретились, познакомились, устроились во дворе факультета (тогда он располагался еще на Моховой) и он стал листать мой трактат, сверяясь со своими карандашными пометками на полях. Потом моя курсовая ходила по факультету именно изза этих пометок.

Облик. В ту пору Эвальд был молод, строен, во дни упомянутой дискуссии чисто выбрит, выглажен, в галстуке (который он терпеть не мог), с боевым орденом Красной Звезды. В нем даже на большом расстоянии чувствовалась «порода». Крепкий, хорошо вылепленный лоб, густые темные волосы, немного взъерошенные, взгляд (на трибуне) сосредоточенный, серьезный, даже суровый, вниз и немного вправо, в угол (я потом много раз рисовал его лицо на полях рукописей именно так, не случайно, наверное). В аудитории глаза слушателя не искал. Мне думается, что ярким оратором он не был, как и педагогом в обычном смысле (когда он вел у нас семинары, было заметно, что ему скучновато). Другое дело В. Коровиков: острый, ядовитый, с моментальной реакцией. Тот хватал аудиторию за жабры. Потомуто наверное он и выступал докладчиком на той дискуссии. Говорил Эвальд очень убедительно, с нажимом, но так, словно убеждал себя сам. В недоумении разводя руками, драматизируя постановку проблемы. Не спотыкался, слов не искал, но и соловьем не был. Четкая ясная мысль, остро заточенное слово. Ни речь свою, ни самого себя не украшал какимилибо эффектными приемами. А всяческие латинизмы и «англизированные» словечки, подменявшие в ту пору (как и сегодня) и глубину, и образованность, яро ненавидел. Принципом было: делать сложное – простым, а не простое – сложным. Поэтомуто его тексты всегда узнаешь среди других. Голос звучный, с характерным мягким тембром. Говорил так, словно он впервые здесь, на кафедре задумался над проблемой. Позднее, в семидесятых, сильно боялся, что случится какойнибудь мозговой спазм. Редко, но бывало. Тогда замолкал, мучительно выжидая. Слушатели и не замечали, как именно он говорит – следили за мыслью. А когда он сам сидел в аудитории, как на той дискуссии, то часто подавал реплики, громко, вызывающе, так что оглядывались. А сам втянет голову в [83] плечи, шкодливо пригнется к столу (так и хочется сказать – парте) и заерзает, как бы прячась за спинами.

Походка легкая, немного «стелющаяся», чуть сутуловат. Десятилетием позже: вот идут кучкой вечером из Института философии (мимо Ленинки), сплошь «аристократы духа», и впереди немного шаркающая, слегка сгорбленная худая (угадывается) фигура в черной дохедубленке и лохматой разлапистой шапке – Эвальд. Както всегда было так, что все вокруг более или менее упитанные, тощий Эвальд придавал композиции особую выразительность.





Эвальд, конечно, был аристократом духа, а не брюха. Но несколько слов всетаки о брюхе. У моей жены Тамары была неистребимая идеяфикс: накормить Эвальда, насытить, чтобы он тут же, пока у нас, посвежел и хоть немного округлился. И потому изобретала, изобретала чтонибудь такое, вкусненькое.

А «вкусненькое» он, надо сказать, любил. Когда я бывал у Эвальда дома, Оля (Ольга Исмаиловна) всегда готовила чтонибудь «эдакое». Да и как иначе запихать в Эвальда необходимые калории? А если учесть, что, работая в Обнинске, я наезжал в столицу 2–3 раза в неделю и к концу дня бывал уже крепко голоден, то Олины изыски для меня были очень кстати, да и для Эвальда хорошо: пусть посмотрит, как надо лопать.

Интерес к жизни в ее самых разных проявлениях и не обязательно с философской подсветкой у Эвальда был высок. И «вкусненькое» тут бывало не на последнем месте. Както раз мы ехали с ним на моем жигуленке по Комсомольскому проспекту и остановились у магазина «Дары леса» (или «природы»?): «Давай зайдем». А там на прилавке толстый сочный брусок яркокрасного мяса – изюбрятина. Эвальд загорелся: «Купим!». Оля была дома, бросила этот брусок на раскаленную сковороду, через пару минут перевернула и на стол. Ничего подобного мне потом пробовать не доводилось.

Пора, помоему, пояснить; я никогда не обращался к Эвальду Васильевичу просто по имени, как, разумеется, и к Ольге Исмаиловне. Но за глаза я и сейчас называю его именно так, Эвальд, как и многие другие, знавшие его. В разговорах о нем мы никогда иначе его и не называем, потому что это имя как [84] бы некий символ, знак, намекающий на аромат его и нашего времени. Имя это как бы стягивает в пучок разные мысли и ощущения, ознаменовывает их. Он, конечно, не «один из», а потому и «нумерация» не подходит. А фамилия и даже имяотчество – это все же как номер дома на улице, дабы не спутать его с другим. Эвальда же ни с кем нельзя ни сравнить, ни тем более спутать.

Не хочется говорить о себе, когда пишешь о другом, уже ушедшем, особенно если этот другой Эвальд. Возможно читателю были бы интересны частные факты, так сказать, «протокольные предложения»: сказал тото и тото, сделал тото и тото. Но это значило бы вышелушить его из окружения, а тем самым и из его времени. Ведь Эвальда не было бы без его отображений, влияний. Это и есть время, в которое он жил и которое отчасти сам создавал. Не зеркала, нет, но какоето освещение, как свет костра на лицах сидящих вокруг. Да, кажется, это точно. Когда он в довольно узком, доверительном кругу чтото объяснял, рассказывал, то чуточку и колдовал, раздувая костерок и хитренько поглядывая: «Ну как? Хорошо? Интересно?». Его радовали эти рефлексы. Не подумайте, что он, так сказать, купался в лучах или блаженствовал в этом свете. Вот этого в нем не было, это точно. Делото тут было не в нем самом, а в том, что открывалось у нас на глазах, что обнаруживалось ясно, «как на ладошке». Это любимое его выражение, когда речь шла об особо трудном, парадоксальном предмете, скажем, об идеальном. Или когда он рассказывал, как в эксперименте А.И. Мещерякова по формированию психики слепоглухих детей сотворялось такое чудо, как рождение осмысленной звуковой речи, как «совместноразделенное» предметное действие ребенка и педагога, действие «деловое» (умыться, одеться и т.д.) превращалось в действие – жест, жест – в знак, знак – в дактильное слово, последнее – в слово звучащее. И все это в его изложении – наглядная метаморфоза: превращение яичка в личинку, личинки в куколку, куколки в бабочку. Получалось действительно как на ладони.

Эвальд обладал удивительной способностью «мыслить воочию», как писал о Гегеле И. Ильин в своей книге о нем. Я случайно когдато натолкнулся на эту изумительную книжку [85] («Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека», Москва, 1918 г.) и сразу многое понял и в Гегеле, и в Эвальде. «Зрячая мысль», способность видеть то, что мыслишь. Отсюда и манера Эвальда говорить, его язык, стиль, образность. «Умозрение» – парадоксальное сочетание, но какое точное! Это ведь совсем не то, что обычно думают и о чем говорят. Затертое и дискредитированное слово на делето означает конкретность. Слепоглухие тоже видели, но не глазами, а умом, совсем как у Ломоносова – «умными очами».

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.