WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

Крамарь О. К. ЭПИГРАФ В ТВОРЧЕСТВЕ М. ЦВЕТАЕВОЙ

Справедливо оценивая первую книгу восемнадцатилетней Марины Цветаевой как важнейший этап ее литературного са­моопределения, исследователи обходят стороной, пожалуй, одну из наиболее явных примет становления творческой индивидуаль­ности юной поэтессы: своеобразие ее эпиграфов.

Эпиграф — это, безусловно, узкая область поэтики художе­ственного текста, однако иногда деталь, частность способны дать более яркое представление о формирующейся литературной ментальности, нежели основополагающие текстовые категории.

В композиционную структуру сборника «Вечерний Альбом» включено настолько большое количество эпиграфов, что это позволяет говорить об определенных закономерностях в исполь­зовании указанного структурного элемента и о его высокой функ­циональной значимости. Это тем более интересно, что Цветае­ва поэт не эпиграфический в том смысле, какими были Брюсов, Ахматова, Бальмонт, Северянин и многие другие ее великие современники.

Процесс обретения собственного поэтического голоса — неиз­бежный этап любой творческой биографии. И чаще всего это обретение сопровождается усвоением чужой поэтики, деклариро­ванными отсылками к поэтупредшественнику или современни­ку, непременно великому, непременно значительному. Одной из таких отсылок и становился эпиграф — своего рода визитная карточка, знак принадлежности к традиции.

Начинающие поэты, ориентируясь на своеобразие поэтической техники литературных мэтров, копировали в том числе их эпиграфическую манеру. При этом смысловые функции и воз­можности эпиграфа часто игнорировались, учитывался лишь сам по себе факт наличия. Эпиграф воспринимался как необхо­димый (в большей степени формальный!) компонент стихотво­рения, хотя, конечно, бывало и множество исключений.

О существовании этих правил хорошего тона Цветаева, безус­ловно, знала, так как периодически посещала заседания круж­ков московских символистов, поддерживала близкие отношения с поэтами, уже получившими известность в литературных кругах, и — что совсем немаловажно — была внимательной, вдумчивой читательницей книг Брюсова, почитательницей «волшебного» таланта поэта, обладавшего виртуозной эпиграфической техни­кой.

Лишь на первый взгляд может показаться, что эпиграфичес­кое оформление книги Цветаевой «Вечерний Альбом» соответ­ствует господствовавшему в те времена представлению об изда­ниях подобного рода. Внимательному читателю не составляло особого труда обнаружить целый ряд отклонений от общеприня­тых правил.

В этом ряду — отказ от цитирования произведений знамени­тых современников; отсутствие отсылок к тем произведениям предшествующей литературы, которые служили цитатным арсе­налом для поэтов начала века; наконец, обилие «мнимых» эпи­графов.

Переосмысление функциональных возможностей эпиграфа, реализовавшееся в книге Цветаевой, — одно из самых красно­речивых свидетельств ее стремления идти своим путем, которым, как известно, стало «превращение стихов в дневник»1.

Использование эпиграфов в «Вечернем Альбоме» можно рас­сматривать как композиционный прием. Эпиграфы предваряют каждый из трех разделов «Альбома», причем в первом случае — это эпиграф из французского поэта и драматурга Ростана, источ­ники эпиграфов ко второму разделу — Первое послание Иоан­на и вновь Ростан (подобное сочетание столь разных по своему характеру источников могло произвести шокирующее впечатле­ние!), третий раздел предваряют два эпиграфа, авторство кото­рых приписывается Наполеону I и Наполеону II.

Эпиграфы к разделам в силу своего особого статуса и особой позиции в текстовом пространстве книги обычно имеют устано­вочный характер, они формируют границы и уровни читатель­ского восприятия. Поэтому такой выбор цитируемых источников не мог не привлечь внимание читателя, тем более что четыре французских эпиграфа были даны на языке источника и не сопровождались переводом на русский язык.



Эпиграфы к разделам «Детство», «Любовь» и «Только тени» практически не соотносятся друг с другом (эпиграфы из Ростана объединяет только принадлежность одному автору) и стихот­ворениями, входящими в разделы. Что касается характера соот­ношения эпиграфов с названиями разделов, то эпиграфы к пер­вому и третьему разделам связаны с заглавиями ассоциативно и лишь один из двух эпиграфов к разделу «Любовь» поддерживает связь с названием на лексическом уровне.

Отвлеченный характер эпиграфов, составляющих композици­онный каркас книги, позволяет предположить, что в данном случае указание на источник эпиграфа для Цветаевой играло более важную роль, чем его текстовый материал, что ее эпи­графы — это отсылка не к текстам, а к именам. Дополнитель­ным аргументом в пользу нашего предположения может послу­жить то обстоятельство, что точная ссылка на цитируемое про­изведение в эпиграфах отсутствует. Во всех случаях, кроме Пер­вого послания Иоанна, указывается только фамилия автора тек­ста или высказывания.

Информация, которая, по мнению Цветаевой, была необхо­дима для читателей и критиков, заключалась не в тексте, а в самом факте использования безусловно знаковых для нее имен Ростана и Наполеона2.

Что касается появления в этом контексте цитатного фрагмента из Первого послания Иоанна, то оно могло быть вызвано как минимум двумя причинами. Вопервых, введение в систему эпиграфов сакрального текста3, возможно, было призвано бро­сить отсвет святости на дорогие для Цветаевой имена. Вовто­рых, оно, возможно, содержало отсылку к биографическому факту, который неоднократно, в разных вариантах подчеркивался поэтессой. Процитированный в полном соответствии с источни­ком текст эпиграфа — «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боя­щийся не совершен в любви»4 — был заимствован из четвертой главы Первого Соборного послания Святого апостола Иоанна Богослова, в день которого Цветаева родилась:

В колокольный я, во червонный день Иоанна родилась Богослова.

(I, 27) Таким образом, эпиграфы к разделам имплицитно вводят в книгу ярко выраженное автобиографическое начало, реализован­ное в его высоком, романтическом, внебытовом варианте, в то время как эпиграфы к стихотворениям переводят это автобиогра­фическое начало в будничный, повседневный план.

В отмеченном нами интересе Цветаевой к эпиграфам, име­ющим разную природу и разный ценностный статус источников, с известной долей осторожности можно усмотреть сознательную установку, некоторый параллелизм, попытку соотнесения соб­ственной, не поэтической, но частной биографии с биографи­ями исторических деятелей, попытку установления единого мас­штаба в определении ценности любой человеческой жизни, зна­чимости в ней «каждого мгновения, каждого жеста, каждо­го вздоха».

Фактор «авторского самоутверждения» (М. Л. Гаспаров), за­явленный эпиграфами к разделам, усиливается эпиграфами к стихотворениям, переносящим читателя в принципиально иную сферу жизни души.

Наиболее богат эпиграфами второй раздел книги — «Любовь». Из тридцати пяти стихотворений, входящих в этот раздел, во­семь имеют эпиграфы.

В этом случае Цветаева демонстрирует иные, по сравнению с подавляющим большинством книг современных ей поэтов, эпиграфические пристрастия, обращается к принципиально дру­гому кругу источников, и в этом можно усмотреть полемическое начало. В то самое время, когда литературные мэтры, равно как и начинающие авторы, совершают прогулки по садам рус­ской и мировой словесности в поисках звучных, ярких эпигра­фов, юная Цветаева, отталкиваясь от стереотипов, декларирует принципиальный отказ от ссылок на господствующие в умах современников имена и произведения. В эпоху всеобщего при­страстия к «гордым» эпиграфам она избирает в качестве источ­ников «разговоры», «письма», «песенки», т.е. материалы исклю­чительно личного, интимного свойства, в которых с общечело­веческой точки зрения нет ничего скольконибудь значительно­го. Обращает на себя внимание также и то обстоятельство, что по позиции в тексте цветаевский эпиграф — это «чужое» слово, по происхождению и по содержанию — «свое».





Акцентируя свою индивидуальность, свою непохожесть, Цве­таева не могла прибегать в лирических произведениях к исполь­зованию «чужого» текста в прямом и полном значении слова. Это значило бы отказаться от себя, заговорить чужим языком, языком чужих образов, чужих чувств, обратиться к читателю через посредников.

Эпиграфы к стихотворениям преимущественно содержат в себе материал нелитературного характера, это отсылки не к чужому художественному произведению, а к фактам собственной биогра­фии. Благодаря этому в написанных «от первого лица» стихот­ворениях ранней Цветаевой появляется дополнительный элемент, акцентирующий это качество. Объектом изображения становит­ся не просто «я», а усиленное эпиграфами «Я». Книга Цветае­вой демонстрирует закрытость, самодостаточность ее внутреннего мира, сознательную дистанцированность, самоустраненность от определенного типа литературной ментальности.

В стихотворениях юной поэтессы эпиграфы выстраивают мар­кированный предикативом наличия «есть» перечислительный ряд, который суммирует ценности и личного, интимного поряд­ка. Отношения эпиграфа с текстом, как правило, лишены ас­социативного подтекста. Эпиграф — тезис, стихотворение — развитие тезиса.

Ориентация на дневник потребовала соответствующей стили­стики, введения в текст компонентов, маркирующих указанное качество. Этим компонентом становятся эпиграфы, отсылающие к таким «источникам», как «Разговор 20го декабря 1909 г.», «Письмо 17 января 1910 г.», «Дорогое письмо» («Из дорогого письма»). Даты, зафиксированные в эпиграфах, не просто ука­зывают на время, но выстраивают определенную хронологию жизни души. Датировка усиливает фактор достоверности, доку­ментальности.

Так, стихотворение «Втроем» предварено трехчленным эпи­графом, каждая из позиций которого представляет собой обры­вок фразы:

— «Мы никого так»...

— «Мы никогда так»...

— «Ну, что же? Кончайте»...

27ai aaeaa?y 1909 a.

В эпиграфе воссоздается воспроизводящая недомолвки, наме­ки речевая ситуация, закрепленная отточиями (графическими знаками паузы), усеченными синтаксическими конструкциями, имплицирующими внетекстовую реальность. Фигура умолчания в эпиграфе усиливается строками четвертой строфы:

Тише, сестрички! Мы будем молчать, Души без слова сольем.

В эпиграфе к стихотворению «Каток растаял»:

......«но ведь есть каток»...

Письмо 17 января 1910 г.

закрепляется устремленность к фиксации мелких подробностей и деталей. Налицо интимизация воссоздаваемых в произведении жизненных впечатлений, установка на восприятие произведений людьми узкого круга. Название и эпиграф как бы вступают ди­алог, но это диалог перевернутый. Троекратное повторение слова каток одной и той же конструкции «Каток растаял» в названии стихотворения, в эпиграфе и в первой строке необходимо для утверждения, содержащегося во второй строфе стихотворения:

Душа людская — та же льдина И так же тает от лучей.

Цветаевский эпиграф выполняет не коммуникативную, а, скорее, автокоммуникативную функцию. В этом смысле он приобретает статус «записей для себя». Стихотворение «Следую­щему» имеет латинский эпиграф «Quasi una fantazia» («Сплошь фантазия»). Эпиграф не имеет ссылок на источник и по своему содержанию и функции сближается с авторской оценкой напи­санного6.

Так осуществляется ориентация на дневник и утверждается высота претензий на значительность всего происходящего в мире лирической героини, которая максимально сближена с поэтес­сой Мариной Цветаевой.

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.