WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |

Карл Ясперс

Ницше и христианство

ЛРN030358 от 13 апреля 1992 г. Московский философский фонд Москва, Смоленский бр, 20.

Введение Все знают, с какой неслыханной резкостью отвергал Ницше христианство. Например: "Кто выкажет сегодня хоть малейшее колебание в своем отношении к христианству, тому я не про­тяну и мизинца. Здесь возможна лишь одна по­зиция: безусловное "Нет" (XVI, 408)1 [1 Ссылки даются на том и страницу полного собрания со­чинений Ницше, выпущенного его сестрой: Fr. Nietzsche Werke, Bd. 119, Liepzig, 19031912, Bd. 20 Leipzig, 1926, hisg. von. E. ForsterNietzsche.].

Ницше не устает разоблачать христианство, переходя от негодования к презрению, от спо­койного исследования к язвительному памфле­ту. С удивительной изобретательностью он ме­няет точки зрения, рассматривая христианские реалии со всех сторон и раздевая их донага. Он усвоил мотивы всех своих предшественников в этой борьбе и положил начало новой войне про­тив христианства — войне небывало радикаль­ной и до конца осознанной.

Зная об этой пламенной вражде, вниматель­ный читатель Ницше не раз встанет в тупик пе­ред некоторыми его высказываниями, на пер­вый взгляд никак не совместимыми с антихри­стианством. Ницше случается говорить о хри­стианстве так: "Это лучший кусок идеальной жизни, какой мне понастоящему довелось уз­нать: я устремился вслед за ним чуть не с пе [3] ленок и, думаю, никогда не предавал его в сердце своем" ("Письмо к Гасту", 21.7.81). Он может одобрительно высказываться и о воздействии Библии: "Неизменное благоговение перед Биб­лией, сохраняющееся в Европе, в общем, и по сей день, — это, пожалуй, лучший образчик культуры и утончения нравов, каким Европа обязана христианству..." (VII, 249). Более того, Ницше, отпрыск священнических семей по ли­нии обоих родителей, видит в совершенном хри­стианине "благороднейший из человеческих ти­пов", с какими ему приходилось сталкиваться: "Я почитаю за честь, что происхожу из рода, в котором принимали свое христианство всерьез во всех отношениях" (XIV, 358).

Словом, если мы решим перебрать все вы­сказывания Ницше о христианских предметах по отдельности, будь то о "священнослужителе" или о "Церкви", мы натолкнемся на подобные трудносовместимые оценки; правда, отрица­тельные оценки будут в таком подавляющем большинстве, что положительные просто трудно будет заметить.

Так, священников он называет "коварными карликами", "паразитическим типом человека", "миропомазанными клеветниками", "ядовитыми пауками на древе жизни", "самыми ловкими из сознательных лицемеров", — и вдруг неожидан­ный панегирик "в честь благородных священни­ческих натур": "Народ тысячу раз прав в своей неизменной любви к людям этого типа: к крот­ким, простым и серьезным, целомудренным священникам, которые принадлежат к нему и выходят из него, но выходят как посвященные, избранные, обрекшие себя на жертву ради него; и перед ними он может безнаказанно излить свое сердце..." (V, 287288). К известным свя­щенническим типам он выказывает чуть ли не [4] робкое уважение; именно христианство, полага­ет он, "отчеканило самые, пожалуй, тонкие лица в человеческом обществе: лица, несущие на себе печать высокой и наивысшей католической ду­ховности... Человеческий облик достигает здесь той всепроникающей одухотворенности, какая возникает в результате постоянного прилива и отлива двух родов счастья (чувства своей власти и чувства самоотречения)... здесь царит то бла­городное пренебрежение к хрупкости нашего те­ла и нашего счастья, какое бывает у прирожден­ных солдат... Властная красота и утонченность облика князей Церкви во все времена служила для народа подтверждением истинности Церк­ви..." (IV, 5960). Иезуитов Ницше, как известно, особенно склонен поносить, однако не без вос­хищения пишет он о том, "какой подвиг само­преодоления возлагает на себя буквально каж­дый иезуит: ибо та облегченная жизненная практика, которую проповедуют иезуитские учебники, предназначается отнюдь не для них самих, а лишь для мирян" (II, 77).



Церковь для Ницше — смертельный враг всего благородного на земле. Она отстаивает рабские ценности, она стремится растоптать всякое величие в человеке, она — союз больных, она — злокозненная фалыпивомонетчица. Одна­ко и тут он не может отказать ей в своем ува­жении как к особого рода власти: "Всякая Цер­ковь есть прежде всего институт власти, обеспе­чивающий высшее положении духовно одарен­ным людям; она настолько верует в могущество духовности, что отказывается от всех более гру­бых средств насилия, и уже по одному этому Церковь при всех обстоятельствах более благо­родное учреждение, нежели государство" (V, 308). Размышляя об истоках могущества като­лической церкви, Ницше приходит к заключе [5] ник), что она черпает свою силу в тех, до сих пор еще многочисленных, священнических на­турах", которые добровольно "делают свою жизнь исполненной трудностей, а тем самым и глубокого смысла" (II, 76). Потому и борьбу против Церкви он одобряет отнюдь не во всех случаях: "Борьба против Церкви означает поми­мо всего прочего также и сопротивление натур более низких, самодовольных, наивных и повер­хностных против господства более глубоких, бо­лее тяжелых и осмотрительных, а потому и бо­лее злых и подозрительных людей, мучимых не­престанным сомнением относительно ценности бытия и собственной своей ценности..." (V, 286).

Примеров подобных противоречивых оце­нок и толкований можно привести еще много; важно другое: чтобы понять Ницше в целом, не­обходимо понять эти его противоречия, ибо они не случайны. В поисках разумного и верного ис­толкования двойственного отношения Ницше к христианству попытаемся подойти к проблеме вот с какой стороны.

Свое происхождение из дома протестантских священников и, следовательно, "естественную" близость к христианам сам Ницше расценивал как факт первостепенной важности, как нечто незаменимое. Однако сама эта близость приоб­ретает для него совершенно иной смысл с тех пор, как он осознает, что большинство христиан — христиане несовершенные. Расхождение меж­ду притязанием, требованием и действительно­стью испокон веков было движущей силой хри­стианства. Правда, нередко притязание, требую­щее невозможного, и действительность, отказы­вающаяся повиноваться требованию, могут спо­койно сосуществовать, не соприкасаясь. Но там, где они, встретившись, не дают друг другу по­коя, может вырасти нечто из ряда вон выходя [6] щее. Ницше замечает, что "дерзкий внутренний скептицизм" вырос "в Германии именно среди детей протестантских пасторов". Почему? "Слишком много в Германии философов и уче­ных, которым случалось в детстве, послушав проповедь, перевести глаза на самого проповед­ника (!)—и в результате они больше не верят в Бога... Немецкая философия есть, в сущности, не что иное, как неверие в homines religiosi ("лю­дей религии"), в святых второго ранга, во всех деревенских и городских пасторов, включая и университетских богословов..." (XIII, 314).

Здесь намечена характернейшая особенность страстной ненависти Ницше: его вражда к хри­стианству как действительности неотделима от его связи с христианством как требованием. И эту фактическую связь сам он рассматривает не как прах, который следует отрясти со своих ног, а как нечто весьма позитивное. Он отлично со­знает, что именно моральный импульс христи­анства впервые вызвал к жизни не знающую границ волю к истине; "что даже мы, сегодня ищущие познания, мы — безбожники и анти­метафизики — зажигаем наши факелы от того старого пожара, разожженного тысячелетнею ве­рой" (VII, 275). Вот почему он призывает "не просто отделаться от всего христианского, но преодолеть его через сверххристианское" (XVI, 390). Значит, Ницше понимает себя так: его мысль выросла из христианства под воздейст­вием христианских же импульсов. Его борьба против христианства отнюдь не означает стрем­ления просто выбросить его на свалку, отменить или вернуться в дохристианские времена: на­против, Ницше желает обогнать его, преодолеть, опираясь на те самые силы, которые принесло в мир христианство — и только оно.





[7] Ницше твердо знает: "Мы больше не христи­ане", но к этому он тотчас прибавляет: "Быть христианами сегодня не позволяет нам само на­ше благочестие — оно стало и строже, и каприз­нее" (XIII, 318). Когда он противопоставляет всякой морали свое "по ту сторону добра и зла", он хочет сделать из морали нечто большее, чем мораль: "Мы желаем сделаться наследниками морали, уничтожив ее" (XII, 85). В наших руках "высокий результат, достигнутый прежним че­ловечеством — моральное чувство" (XI, 35). "Все, что мы делаем, — всего лишь моральность, толь­ко обратившаяся против своей прежней формы" (XIII, 125).

Именно христианские импульсы, то есть до­стигшая высочайших степеней моральная прав­дивость, во все времена возбуждали христиан­скую борьбу против действительного, реального христианства, как оно проявляет себя здесь — во власти Церкви и в фактическом бытии и пове­дении людей, называющих себя христианами. Эта борьба внутри христианского мира не оста­лась без последствий — Ницше видит себя как раз последним из таких последствий. Века хри­стианской культуры вывели новую христиан­скую породу людей и породили, по его мнению, небывалую доселе возможность, реализации ко­торой он посвящает самого себя: "Борьба против тысячелетнего христианскоцерковного гнета создала в Европе великолепнейшее духовное на­пряжение, какого никогда еще не бывало на зем­ле: отныне, держа в руках столь туго натянутый лук, можно поразить самые отдаленные цели... Мы, добрые европейцы, носители свободного, очень свободного духа — мы сохранили все том­ление духа, все напряжение духовной тетивы! Не исключено, что найдется у нас и стрела — зада [8] ча, а может быть, даже и цель — кто знает?.." (VII, 5).

Подытожим: основной опыт собственной жизни Ницше — противостояние христианству из христианских побуждений — становится для него моделью всемирноисторического процесса. Век, в который он жил, обозначал для него — на историческом фоне тысячелетий — некий по­воротный пункт, таивший одновременно и ве­личайшую опасность и величайшую возмож­ность для души человека, для истины его оценок и ценностей, для самой сути человеческого бы­тия. И Ницше сознательно вступает в самый центр этого водоворота мировой истории.

Чтобы измерить душевную глубину, в кото­рой совершилась эта революция, нам следовало бы поставить вопрос так: каким образом она происходила в самом Ницше? Нам было бы же­лательно увидеть его первоначальное наивное христианство, а затем шаг за шагом проследить, как совершалось превращение. Нас интересова­ли бы подробности освободительной борьбы Ницше на пути его развития — из христианина в противника христианства. Но на самом деле ничего подобного никогда не происходило: Ницше с самого начала — и это чрезвычайно важно для характеристики его мышления в це­лом — воспринял христианские импульсы именно в том виде, в каком они продолжали жить в нем до самой его смерти; то есть безус­ловность высшей морали и истины он изначаль­но ощущал как нечто свое, родное, как несом­ненную действительность, но христианское со­держание этой морали и этой истины, христи­анские данности и христианские авторитеты не существовали для него как нечто реальное даже в детстве. Так что впоследствии ему не от чего было освобождаться: не было юношеских иллю [9] зий, которые пришлось бы разбивать, не было праха, который пришлось бы отрясать с ног сво­их. Ход размышлений мальчикаНицше мы мо­жем восстановить с помощью нескольких при­меров.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.