WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 42 |

Здесь мы фактически наблюдаем болезненную реакцию на классическую философию вообще и классический немецкий идеализм в частности, ограниченность которого состояла прежде всего в том, что разум признавался в ней не только центральным элементом сознания, но и исключительным, демиургическим моментом его бытия, поскольку вся деятельность человеческого сознания (да и человеческая деятельность вообще) сводилась в рамках этой философии к деятельности разума. Будучи в оппозиции к такой постановке вопроса, Ницше всячески акцентирует иррациональные характеристики не только сознания человека, но и его бытия. История, по его мнению, – это большое несчастье для людей: вопервых, потому что условием счастья является способность забывать (как минимум, забывать все тягостное, горестное, мрачное в человеческом существовании); а, вовторых, потому что историческое знание сковывает историческое действие – память останавливает человека, заставляет его сомневаться, колебаться и т.д. В связи с этим историческое знание оказывается вредным для реальной истории, и от него следует отказаться во имя действительной, сиюминутной жизни.

Этот парадоксальный вывод Ницше обосновывает тем, что современное ему общество (особенно в Германии) настолько увлеклось попыткой адекватно осознать прошлые эпохи, что перестало осознавать само себя. Историческое чувство человечества гипертрофировалось в ущерб превентивному чувству реальности, которое практически исчезло. Исследуя духовную культуру прошлого, человечество нагружает себя знанием (осознанием) всех эпох, не имея в то же время своей собственной, самостоятельной, самобытной культуры. “История, поскольку она сама на службе у жизни, – подчеркивает философ в своей работе с красноречивым названием “О пользе и вреде истории для жизни”, – подчинена неисторической власти и потому не может и не должна стать, ввиду такого своего подчиненного положения, чистой наукой вроде, например, математики. Вопрос же, в какой степени жизнь вообще нуждается в услугах истории, есть один из вопросов, связанных с заботой о здоровье человека, народа и культуры. Ибо при некотором избытке истории жизнь разрушается и вырождается, а вслед за нею вырождается под конец и сама история”[xi].

Таков окончательный вывод, который делает Ф.Ницше по поводу значения исторического знания вообще и его научного характера в частности. И в соответствии с этим общим убеждением в его работах мы находим также и намек на то, как понимается им природа исторического факта, то есть предпосылки и (как теперь все больше выясняется) результата исторического исследования одновременно. “В объяснении прошлого, – считает Ницше, – вы должны исходить из того, что составляет высшую силу современности... Равное познается только равным, иначе вы всегда будете принижать прошлое до себя... Кто не пережил некоторых вещей шире и глубже всех, тот не сумеет растолковать чеголибо из великого и возвышенного в прошлом. Заветы прошлого суть всегда изречения оракула: только в качестве строителей будущего и знатоков настоящего вы поймете их”[xii].

Однако для самого Ницше проблема “современности” исторического факта еще не взрывает его “прошлого” эмпирического бытия, не отменяет реальности самого исторического события. Факт здесь – это все еще существовавшее в прошлом событие. Но требуется верно объяснить его непосвященным. А это возможно лишь в случае “конгениальности” историка и субъекта исторического действия. Следовательно, проблема исторического знания – это проблема историка, то есть личности, обладающей богатым, глубоким, мудрым опытом жизни. Причем здесь речь идет не только и даже не столько о том, что в просторечии называется жизненным опытом, сколько об опыте внутреннего ощущения жизни как вечного и неизменного иррационального (дионисийского) начала, присутствующего в человеке и способного стать шкалой отбора и оценки материала исторического исследования.

Подобное методологическое рассуждение не может стать фундаментом признания научности истории, ибо наука – это всеобщее и открытое всем знание, ему можно “научиться”. История же в таком видении – это особое знание. Оно сродни музыке, поэзии и другим видам художественного творчества. И здесь Ницше выступает, безусловно, оппонентом и неокантианцев, и Дильтея, прокладывая путь для превращения исторического познания в мифотворчество. В XX веке этот путь наиболее последовательно представлен Теодором Лессингом. С его точки зрения, не только научная история невозможна, поскольку в этой области познания отсутствует дистанция между субъектом и объектом, гарантирующая объективную истинность познанного. Лессинг идет дальше, отрицая историческое познание как таковое, потому что, по его мнению, нет того, на познание чего оно претендует, нет никакой исторической действительности: история “не есть ни переживаемая непосредственность (vitalite), ни истина в логическиматематическом смысле (verite), ее нельзя также установить как действительность человеческого сознания (realite)... Она есть вечно становящийся миф, которому труд ученых доставляет лишь добрую почву и прочный стройматериал”[xiii].

От Т.Лессинга до М.Хайдеггера мифотворчество стало единственным средством “придания смысла бессмысленному”, ибо именно так определяет Лессинг историю в только что процитированной книге. Развивая аргументацию Ф.Ницше против понимания истории как “magistra vita”, Лессинг хочет показать, что когда историк обращается к прошлой реальности, ему кажется, что он воспроизводит связи того, что было. В действительности же он делает нечто совсем иное. Он наполняет промежутки между датами (а это единственные точные факты, которые он может установить) тем содержанием, которое принадлежит не прошлому, а современности, причем не современности вообще во всем ее объеме и не вечному царству ценностей духа, а своими собственными идеалами. Существо исторического знания состоит, таким образом, не в установлении “фактов” как неких материальных или духовных данностей, а в произвольном конструировании жизненных идеалов историка. История есть творчество нового, желаемого. Это не наука, не знание, а воление, стремление. В таком случае исторический факт на самом деле оказывается “текущим образом действительности, вдохновленным и измышленным под рукой желания”[xiv], поскольку “то, чего мы ждем от будущего, мы переносим в прошлое. Проекция наших идеалов на плоскость времени происходит так, что мы искажаем традицию, чтобы дать место идеалам”[xv].

Здесь, вне всяких сомнений, мы уже сталкиваемся с зародышем постмодернистской методологии истории, если вообще можно говорить о таковой. Подобный взгляд на историка как на пророка был не только следствием определенной логики сменявших друг друга методологических позиций. Определенный духовный климат Германии после ее поражения в первой мировой войне настраивал умы на потребность в пророках и гениях реального исторического действия. Недаром печально известная книга главного фашистского идеолога Розенберга называлась “Миф XX века”. Реальная история разочаровывала, не давала поводов к оптимизму. Оставалось обратиться к мифологии в прямом и переносном смысле: фашистская идеология взяла на вооружение древнегерманские мифы, воспевающие воинские доблести, силу и “здоровые инстинкты” нации. Вся история германских народов рассматривалась теперь как один большой миф, последним актом которого была современность гитлеровского рейха.

В конечном счете, описанная выше методологическая позиция может быть рассмотрена исключительно как доведение верной предпосылки до логического абсурда вследствие абсолютизации тех или иных моментов этой предпосылки. В данном случае это переоценка момента современного звучания всякого актуального исторического факта. Однако исполненным глубокого методологического смысла остается понимание исторического факта как более или менее удачного теоретического конструкта, воссоздающего историческое событие в качестве объекта социального познания. Задача состоит отныне в том, чтобы, не отказываясь от возможности выявления объективной истины о прошлом существовании человечества, учесть, однако, сложную специфику методов поиска этой истины, которая среди прочего заключается еще и в том, что факт – это многослойное образование, требующее не простой констатации, а глубокого концептуального подхода, опирающегося на то или иное мировоззрение. Именно об этом остроумно высказался один английский методолог истории, заявивший о том, что в XX веке миновала “эпоха невинности”, когда “историки прогуливались в саду Эдема, не нуждаясь в лоскутках философии для прикрытия своей наготы, голые и бесстыдные перед богом истории. С тех пор мы познали грех и пережили падение, и те историки, которые ныне намерены обойтись без философии истории, просто тщетно пытаются... воссоздать сад Эдема в своем загородном саду”[xvi].

Сегодня, когда историки и философы в нашей стране получили долгожданную свободу самостоятельно выбирать мировоззренческие предпосылки для осуществления беспристрастного и незамутненного идеологическими догмами методологического анализа проблем социального познания вообще и исторического знания в частности, работа по исследованию сложной структуры исторического факта активно продолжается, находя все большее и большее благо в коренном изменении парадигмальной ситуации, освободившем нашу историческую науку и ее методологию от примитивной историкоматериалистической схемы. При этом речь идет, конечно, не об отрицании материалистического понимания истории как такового, а об освобождении от того плоского, схематизированного в высшей степени мировоззрения, к которому было сведено это понимание в советские годы коммунистическими функционерами от науки.

В чем же состоит коренное изменение парадигмальной ситуации понимания смысла и значения социального познания, если рассматривать это изменение не только (и даже не столько) в масштабах отечественной методологии? Что произошло сегодня со взглядом на природу исторического факта во всем мировом обществознании и почему это обнадеживает, а не разочаровывает историков снова? В современных условиях, как это ни парадоксально звучит, мы вновь возвращаемся к фундаментальным проблемам древнегреческих историков, которым необходимо было очищать историческое знание от мифологических наслоений. И эта задача характеризуется в настоящий момент более сложными гносеологическими условиями, чем те, в которых работали единомышленники Ранке. Дело в том, что, как показано выше, современные методологические изыскания привели к выводу, что факт не обладает простой, атомарной структурой, подобно тому, как в XIX веке выяснилась сложная архитектоника свидетельства очевидца. Оказалось, что и ученый, работающий с документами, объективность которых доказана, или со свидетельскими показаниями, содержание которых более или менее “очищено” точными вспомогательными средствами, тем не менее, сам, своей собственной личностью изменяет содержание факта, вкрапляясь тем самым в его сложную гносеологическую структуру. Ибо селекция конкретных фактов, понимание каждого из них (в герменевтическом смысле этого слова), а также взаимное сочетание отдельных фактов в ходе построения концепции исторического события исключительно зависит, в конечном счете, от субъективных устремлений, предпочтений, оценок и способностей ученого. Итак, факты – это не объективные “атомы”, не заданные извне кирпичики, из которых строится здание исторического знания. Каждый из них – это целая теория, где объективное и субъективное тесно переплетаются, так что их даже не всегда можно абсолютно отделить друг от друга.

Однако при этом выяснимтесь, что историки – вовсе не исключение из правила, которому подчинено научное исследование как таковое, несмотря на всю действительно существующую специфику исторического знания, осознанную к концу нашего столетия достаточно глубоко трудами методологов, о которых говорилось выше. В аналогичном положении находятся сегодня не только представители других гуманитарных дисциплин и социальнонаучных отраслей знания. Современные исследования показали, что даже так называемые точные науки вынуждены считаться со сложной гносеологической природой своих объектов. Стоит ли при этом отчаиваться или отказываться от научной работу? Конечно, нет. Наука никуда не исчезла и не перестала существовать. Просто мы перешли на качественно иной, новый уровень методологического анализа научного познания, характеризующийся как “постнеклассический” период его развития[xvii]. Открытия, которые последовательно совершаются на этом уровне, свидетельствуют о следующих обстоятельствах.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 42 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.