WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |

Ильенков Эвальд Васильевич

Диалектическая логика: Очерки истории и тео­рии.—2е изд., доп.—М.: Политиздат, 1984.—320 с.

(стр.109148) Очерк 5 Диалектика как логика Гегелевское решение вопроса о предмете логики сыг­рало в истории этой науки особую роль. И чтобы понять гегелевскую логику, мало только уяснить прямой смысл ее положений. Важнее п труднее рассмотреть сквозь при­чудливые обороты гегелевской речи тот реальный пред­мет, о котором на самом деле ведется разговор. Это и дает [109] возможность понять Гегеля критически: восстановить для себя образ оригинала по его искаженному изображению. Научиться читать Гегеля материалистически, так, как чи­тал и советовал его читать В. И. Ленин,— значит научить­ся критически сопоставить гегелевское изображение пред­мета с самим этим предметом, на каждом шагу прослежи­вая расхождения между копией и оригиналом.

Задача решалась бы просто, если бы читатель имел пе­ред глазами два готовых объекта такого сопоставления — копию и оригинал. Копия налицо. Однако где оригинал? Принимать за таковой наличное логическое сознание есте­ствоиспытателей нельзя — оно само подлежит проверке на предмет его логичности, предполагает именно критиче­ский анализ наличных логических форм с точки зрения их соответствия действительным потребностям развития нау­ки. И для понимания действительных форм и законов тео­ретического познания гегелевская «Наука логики», не­смотря на все ее связанные с идеализмом пороки, может дать больше, чем «логика науки».

Подлинная логика науки непосредственно нам не да­на; ее еще нужно выявить, понять, а затем превратить в сознательно применяемый инструментарий работы с по­нятиями, в логический метод разрешения тех проблем, которые не поддаются рутинным логическим методам. Но если так, то критическое изучение «Науки логики» не мо­жет сводиться к простому сравнению ее положений с той логикой, которой сознательно руководствуются естество­испытатели, считая ее безупречной и но подлежащей со­мнению.

Так что сопоставление копии (науки логики) с ориги­налом (с действительными формами и законами теорети­ческого познания) оказывается достаточно трудной зада­чей. И трудность ее состоит в том, что гегелевское изоб­ражение предмета — в данном случае мышления — при­дется критически сопоставлять не с готовым, заранее известным прообразом его, а с предметом, контуры кото­рого только впервые начинают прорисовываться в ходе критического преодоления идеалистических конструкций. Такая реконструкция осуществима, если ясно понято уст­ройство той оптики, сквозь которую Гегель рассматрива­ет предмет своего исследования. Эта искажающая, но вместе с тем и увеличивающая оптика (система фундамен­тальных принципов гегелевской логики) как раз и позво­лила ему увидеть, хотя бы п в идеалистически переверну­том виде, диалектику мышления. Ту самую логику, кото [110] рая остается невидимой для философски невооруженного взора, для простого «здравого смысла».

Прежде всего важно ясно понять, какой реальный предмет исследует и описывает Гегель в своей «Науке логики», чтобы сразу же обрести критическую дистанцию по отношению к его изображению. «Что предмет логики есть мышление, с этим все согласны» [1 Гегель. Энциклопедия философских наук. М., 1974, т. 1, с. 109.],— подчеркивает Гегель. А потому логика как наука совершенно естест­венно получает определение мышления о мышлении, или «мыслящего само себя мышления».

В приведенном определении и в выраженном им пони­мании нет еще ровно ничего ни специфически гегелевско­го, ни специфически идеалистического. Это простонапро­сто традиционное представление о предмете логики как науки, доведенное до предельно четкого и категорического выражения. В логике предметом научного осмысления оказывается само же мышление, в то время как любая другая наука есть мышление о чемто другом. Определяя логику как мышление о мышлении, Гегель совершенно точно указывает ее единственное отличие от любой дру­гой науки.

Однако тут же возникает следующий вопрос, обязы­вающий к не менее ясному ответу: а что такое мышление? Само собой разумеется, отвечает Гегель (и с ним опятьтаки приходится согласиться), что единственно удовлетворительным может быть только изложение сути дела, т. е. конкретноразвернутая теория, сама наука о мышле­нии, «наука логики», а не очередная «дефиниция». (Ср. слова Ф. Энгельса: «Наша дефиниция жизни, разумеется, весьма недостаточна... Все дефиниции имеют в научном отношении незначительную ценность. Чтобы получить действительно исчерпывающее представление о жизни, нам пришлось бы проследить все формы ее проявления, от самой низшей до наивысшей» [2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 84.]. И еще: «Дефиниции не имеют значения для науки, потому что они всегда оказы­ваются недостаточными. Единственно реальной дефини­цией оказывается развитие самого существа дела, а это уже не есть дефиниция» [3 Там же, с. 634—635.].) Однако в любой науке, а потому и в логике приходит­ся все же предварительно обозначить, контурно очертить хотя бы самые общие границы предмета исследования, т. е.



[111] указать область фактов, которые в данной науке надле­жит принимать во внимание. Иначе будет неясен крите­рий их отбора, а его роль станет исполнять произвол, счи­тающийся только с теми фактами, которые подтверждают его обобщения, и игнорирующий все остальное как не имеющее якобы отношения к делу, к компетенции данной науки. И Гегель такое предварительное разъяснение дает, не утаивая от читателя, что именно он понимает под сло­вом «мышление».

Этот пункт особенно важен. Совсем не случайно до сих пор основные возражения Гегелю, как справедливые, так и несправедливые, направляются как раз сюда. Неопози­тивисты, например, единодушно упрекают Гегеля в том, что онде недопустимо «расширил» предмет логики своим пониманием мышления, включив в сферу рассмотрения массу «вещей», которые мышлением в обычном и строгом смысле назвать никак нельзя: прежде всего понятия, от­носившиеся по традиции к метафизике, к онтологии, т. е. к науке о самих вещах, систему категорий — всеобщих определений действительности вне сознания, вне «субъек­тивного мышления», понимаемого как психическая спо­собность человека.

Если мышление понимать так, то неопозитивистский упрек Гегелю и в самом деле придется посчитать резон­ным. Гегель действительно понимает под мышлением не­что па первый взгляд загадочное, даже мистическое, ког­да говорит о мышлении, совершающемся гдето вне чело­века и помимо человека, независимо от его головы, о «мышлении как таковом», «чистом мышлении», и предме­том логики считается именно такое «абсолютное», сверх­человеческое мышление. Логику, согласно его определе­нию, следует понимать даже как «изображение бога, каков он в своей вечной сущности до сотворения природы и ка­кого бы то ни было конечного духа» [4 Гегель. Наука логики. М.. 1970, т. 1, с. 103.].

Подобные определения способны сбить с толку, с са­мого начала дезориентировать. Конечно же такого «мыш­ления» как некоей сверхъестественной силы, творящей из себя и природу, и историю, и самого человека с его соз­нанием, нигде во Вселенной нет. Но тогда гегелевская логика есть изображение несуществующего предмета, вы­думанного, чисто фантастического объекта? Как же в та­ком случае решать задачу критического переосмысления гегелевских построений? С чем, с каким реальным пред [112] метом придется сравнивать и сопоставлять вереницы его теоретических определений, чтобы отличить в них истину от заблуждений? С реальным мышлением человека? Но Гегель ответил бы, что в его «Науке логики» речь идет совсем о другом предмете и что если эмпирически очевид­ное человеческое мышление не таково, то это совсем не довод против его логики. Ведь лишь в том случае имеет смысл критика теории, если ее сравнивают с том самым предметом, который в ней изображается, а не с чемто иным. А с фактически протекающими в головах людей актами мышления сравнивать логику нельзя уже потому, что люди сплошь и рядом мыслят весьма нелогично. Даже элементарно нелогично, не говоря уже о логике более высокого порядка, о той самой, которую имеет в виду Гегель.

Поэтому, когда вы укажете логику, что реальное мыш­ление человека протекает но так, как изображает его тео­рия, он на это резонно ответит: тем хуже для этого мыш­ления и не теорию тут надлежит приспосабливать к эмпи­рии, а реальное мышление постараться сделать логичным, привести его в согласие с логическими принципами.





Однако для логики как науки здесь возникает фунда­ментальная трудность. Если логические принципы допу­стимо сопоставлять только с логичным мышлением, то исчезает какая бы то ни была возможность проворить, а правильны ли они сами? Само собой попятно, что эти принципы всегда будут согласовываться с тем мышлением, которое заранее согласовано с ними. Но ведь такое по­ложение и означает, что логические принципы согласуют­ся лишь сами с собой, со своим собственным воплощением в эмпирических актах мышления. Для теории в данном случае создается весьма щекотливое положение. Логика имеет в виду только логически безупречное мышление, а логически неправильное мышление не довод против ее схем. Но логически безупречным она соглашается считать только такое мышление, которое в точности подтверждает ее собственные представления о мышлении, а любое укло­нение от ее правил расценивает как факт, находящийся за рамками ее предмета, и потому рассматривает только как «ошибку», которую надо «исправить».

В любой другой науке подобная претензия вызвала бы недоумение. Что это, в самом деле, за теория, которая со­гласна принимать в расчет лишь такие факты, которые ее подтверждают, и не желает считаться с противоречащими фактами, хотя бы их были миллионы и миллиарды? А ведь [113] именно такова традиционная позиция логики, представ­ляющаяся ее адептам само собой разумеющейся и делаю­щая логику абсолютно несамокритичной, с одной стороны, и неспособной к развитию — с другой.

Отсюда, кстати, возникает иллюзия Канта, согласно которой логика как теория давнымдавно обрела вполне замкнутый, завершенный характер и не только не нужда­ется, а и не может по самой се природе нуждаться в раз­витии своих положений. Как абсолютно точное изображе­ние принципов и правил «мышления в понятиях» понимал кантовскую логику и Шеллинг.

Гегель усомнился в том обстоятельстве, что именно правила логики препятствуют пониманию процесса пере­хода понятия в предмет и обратно, субъективного в объек­тивное (и вообще противоположностей друг в друга). Он усмотрел здесь не свидетельство органической ущербности мышления, а лишь ограниченность кантовского представ­ления о нем. Кантовская логика — только ограниченно верная теория мышления. Подлинное мышление, реаль­ный предмет логики как науки представляет собой на са­мом деле нечто иное. Поэтому надо привести теорию мыш­ления в согласие с ее подлинным предметом.

Потребность критического пересмотра традиционной логики Гегель видит прежде всего в крайнем, бьющем в глаза несоответствии между теми принципами и прави­лами, которые Кант считает абсолютно всеобщими форма­ми мышления, и теми реальными результатами, которые достигнуты человеческой цивилизацией в ходе ее разви­тия: «Сравнение образов, до которых поднялись дух прак­тического и религиозного миров и дух науки во всякого рода реальном и идеальном сознании, с образом, который носит логика (его сознание о своей чистой сущности), яв­ляет столь огромное различие, что даже при самом поверх­ностном рассмотрении не может не бросаться тотчас же в глаза, что это последнее сознание совершенно не соответ­ствует тем взлетам и недостойно их» [5 Гегель. Наука логики, т. 1, с. 105.].

Итак, наличные логические теории но соответствуют действительной практике мышления. Следовательно, мыш­ление о мышлении (т. е. логика) отстало от мышления обо всем прочем, от мышления, которое реализуется как наука о внешнем мире, как сознание, зафиксированное в виде знания и вещей, созданных силою знания, в виде всего организма цивилизации. Выступая как мышление о [114] мире, мышление достигло таких успехов, что рядом с ним мышление о мышлении оказывается чемто совершенно несоизмеримым, убогим, ущербным и бедным. Если при­нять на веру, что человеческое мышление и в самом деле руководствовалось и руководствуется теми правилами, законами и основоположениями, совокупность которых со­ставляет традиционную логику, то все успехи науки и практики становятся попросту необъяснимыми.

Отсюда и происходит тот парадокс, что человеческий интеллект, создавший современную культуру, останавли­вается в удивлении перед своим собственным созданием. Шеллинг и выразил это удивление «духа». Как раз тут и начинается расхождение Гегеля с Шеллингом.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.