WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

Георгий ИВАНОВ

Осип Мандельштам

Источник: Мандельштам О.Э. Автопортрет: Стихотворения 19081937 гг.; Заметки о поэзии/Ред.сост. И.А. Курамжина. — М.: Центр100, 1996.

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ [1 Статья написана в связи с выходом в Издательстве им. Чехова (НьюЙорк) "Собрания сочинений" О. Мандельштама под ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. Ряд положений статьи сегодняшнему читателю покажется спорным, однако в целом статья чрезвычайно интересна тем, что представляет Мандельштама и его творчество в контексте времени и литературного процесса. К тому же вряд ли следует напоминать, что статья написана рукою не постороннего человека, но товарища и современника Мандельштама, подлинного мастера, поэта, истинного ценителя русского слова. (Примеч. ред.)] В "Цехе поэтов" существовало правило: всякое мнение о стихах обязательно должно быть мотивировано. На соблюдении этого правила особенно настаивал Мандельштам. Он любил повторять: "Предоставьте барышням пищать: ах, как мне нравится! Или: ох, нет, мне совсем не нравится!" Звонок синдика Гумилева, прерывавший оценки "без придаточного предложения", всегда вызывал у Мандельштама одобрение. Не следует при этом забывать, что в первом, "настоящем", "Цехе поэтов", в тщательно отобранном кругу наиболее ярких представителей тогдашних молодых поэтов, "разговор" велся на том культурном уровне, где многое подразумевалось само собой и не требовало пояснений. И тем не менее придаточное предложение считалось необходимым.

За последнее время в эмигрантской критике наблюдается как раз обратное, в особенности в статьях некоторых литературоведов из СССР, содержание которых сводится к голословным утверждениям, никак не подкрепленным "придаточными предложениями". Зато параллельно безапелляционности оценок повышается доктринерская важность тона.

Читатель, берущий в библиотеке, тем более покупающий Мандельштама, заслуживает не только внимания, но и уважения. Он сумел сохранить интерес к поэзии не в лубочном, а в настоящем понимании этого слова. Это драгоценный читатель. Вот он принес к себе книгу и с волнением раскрывает ее: Осип Мандельштам. Собрание сочинений. 415 страниц убористой печати. Вступительные статьи Глеба Струве и Б. Филиппова. Первая называется "О. Э. Мандельштам. Опыт биографии и критического комментария". Вторая просто — "А небо будущим беременно". Комментарии. Варианты и разночтения. "Публикации в альманахах и сборниках". "Публикации в журналах". Примечания. Примечания к примечаниям. Рецензии и репортаж. №№ страниц. №№ стихотворений...

Из статей читатели немедленно узнает очень многое о Мандельштаме, о чем и не подозревал. Он знал, что Мандельштам — один из чудеснейших поэтов нашей эпохи. Знал, что "Камень" и "Tristia" — сборники обворожительно прекрасных стихов. Теперь же он с удивлением читает в "Критическом комментарии" Глеба Струве: "Любопытно, что советские историки литературы лучшей книгой Мандельштама считали "Камень"... Между тем как поэт Мандельштам дал самые лучшие свои вещи именно после революции". Почему "любопытно" и почему "именно после революции", читатель так и не узнает.

Вздохнув, читатель переходит к Б. Филиппову: "Стихи "Tristia" — почти заумные (?). Только это не заумь Хлебникова. Огромная иудейскохристианская культура стоит за каждым словом, за каждым нещедрым образом Мандельштама... Никакого украшательства. Только необходимое. Но для полной расшифровки читателем этих строкиероглифов как много требуется знаний, ума, чувства. И вместе с тем никакими философемами мудрецов не передашь того... что так совершенно передает Мандельштам".

Читатель сознает, что у него не хватает знаний и что с "философемами мудрецов" он не оченьто знаком...

С беспомощной улыбкой признаюсь — я целиком разделяю мнение советских критиков, считающих лучшей книгой Мандельштама "Камень". Разумеется, "Tristia" тоже прекрасна. На первый взгляд она даже пышнее, виртуознороскошнее "Камня". Дыхание шире, ритм и образы разнообразнее. Но если вслушаться и вглядеться внимательней — и если к тому же годами очень близко знать особенности "поэтической "кухни" Мандельштама,— стихи "Tristia" начинают вызывать смутное беспокойство за дальнейшую судьбу поэта. Да, восхитительнопрекрасно... Но что за этим последует?..



Именно так, с восхищением и с тайным страхом, воспринимались в 1920 году сыпавшиеся одно за другим, одно лучше другого,— как совершенно верно замечает Глеб Струве, — стихи, составившие "Tristia".

Я не профессиональный критик, я член "Цеха", ближайший сотрудник "Аполлона", товарищ Гумилева, Ахматовой, Лозинского и того же Мандельштама. Читая его "Собрание сочинений", я вспоминаю сотни подробностей, как его стихи создавались, впервые читались, обсуждались в "Цехе" и перерабатывались. Вот эта строфа "Адмиралтейства" почти целиком сочинена Гумилевым, а первоначальная — "Так музой зодчества был вскормлен мудрый лебедь",— по общему цеховому согласию, уничтожена. Вот эти строки оды "Бетховен" забракованы Ахматовой. А здесь Мандельштама вывел из тупика наш общепризнанный арбитр вкуса Лозинский. И поэтому я, более чем ктолибо в наши дни, знаю, какое значение для вечно сомневающегося, вечно колеблющегося Мандельштама имела окружающая среда. Его чудесный талант, его огромное врожденное мастерство были не в его власти, а во власти той стихии музыки, образов, ритмов и слов, которой он дышал. Его вечно разгоряченная, изобретательная, неустойчивая голова была переполнена противоречивыми идеями, высокой умной путаницей, которую он в минуты слабости не умел изложить, морщась от невозможности отыскать необходимое ему слово или рифму, если они, как обычно, не слетали к нему "свыше". Поэтомуто он не только легко поддавался влиянию, но просто в такие минуты искал его, искал помощи, даже опеки. Его женственносложная природа, сотканная из слабости и почти болезненной неуверенности в себе, заставляла его сомневаться в каждой своей строке, в каждом слове: "Можно это оставить? Можно так сказать? Правильно это или лучше выбросить?" — и уживалась с сознанием своего превосходства, избранности, заносчивой гордыней: "Что же из того, что неправильно, что так не говорят? — надменно заявлял он.— Так будут говорить, раз я написал!" Или: "Никакой ошибки здесь нет. Это просто русская латынь!" Он поддавался с одинаковой страстью влияниям благотворным — акмеизм — и влияниям вредным, даже разрушительным, вроде кубофутуризма и пресловутой зауми. В дореволюционный период сильнее всего на него влиял Гумилев. Их отношения в творческом плане (в повседневной жизни их связывала ничем не омраченная дружба) были настоящая любовьненависть. "Я борюсь с ним, как Иаков с Богом",— говорил Мандельштам. Победителем из этой поэтической борьбы неизменно выходил Гумилев. Прямой результат этих побед — стройное совершенство "Камня" и отчасти "Tristia". Перечитывая стихи Мандельштама, изданные им уже после гибели Гумилева, я нашел в них несколько гумилевских поправок, когдато яростно отвергнутых Мандельштамом и все же им принятых.

Можно поразному расценивать поэзию Гумилева. Но не может быть двух мнений о значении Гумилева как учителя поэзии. В этой роли он был, по меньшей мере, тем, что Дягилев в балете. Конечно, он не создавал из ничего замечательных поэтов. Но и Дягилев тоже не создал из ничего Нижинского или Лифаря. Гениальная проницательность выбора сочеталась у обоих с еще более поразительным даром — указывать новоявленному избраннику его правильную творческую дорогу. Примеров сколько угодно: Ахматова до брака с Гумилевым писала стихи о лукавых неграх и изысканных скрипачах. М. Зенкевич, теперь несправедливо забытый, пришел весной в "Аполлон" с тетрадкой удручающе банальных стихов. После нескольких встреч с Гумилевым он привез с каникул свою великолепную "Дикую порфиру". Будущему переводчику "Божественной комедии" М. Лозинскому Гумилев первый посоветовал заняться этим. Одоевцева, будучи ученицей Гумилева, написала первую современную балладу, имевшую многих подражателей, вплоть до Заболоцкого. Но возможно, что никто не обязан Гумилеву в такой степени, как Мандельштам "Камня".





Мало кому известно, что, наряду с "Дано мне тело..." и другими чудесными стихами, появившимися в "Аполлоне" 1911 года и так нас всех поразившими, Мандельштам сочинял множество "политических стихов", похожих на ЯкубовичаМельшина. "Синие пики обнимутся с вилами. И обагрятся в крови",— славословил он грядущую революцию. "Варшавянку" он считал непревзойденным образцом гражданской поэзии. Увлекаясь теософией, он пытался изложить теорию перевоплощения длинными риторическими ямбами.

Став с изумительной быстротой первоклассным поэтом, Мандельштам, хоть и против воли, отказался от этих своих увлечений, но до конца, как первую любовь, он так и не забыл их. Порой воспоминания о них продолжали звучать в его самых музыкальных, блестяще акмеистических стихах.

Странно сказать, почти все лучшие, кристальнопросветленные, неподражаемые стихи Мандельштама написаны как бы немного по внушению цеховому, вернее — гумилевскому. Мандельштам подчинялся акмеистической дисциплине, принимая ее как некое монастырское послушание, но то и дело возмущенно против нее восставал. Так, в 1913 году он до того бурно увлекся кубофутуристами, что едва не перешел в их группу. Удержал его от этого шага, доказав ему всю безрассудность его, Бенедикт Лившиц, кстати, сам кубофутурист. Характерно, что Мандельштама пленяли не Хлебников или Каменский (т. е. лучшие из кубофутуристов), а Бурлюки с Маяковским. Тогда же он начал писать — задолго до Пастернака и в сто раз хуже — собственного "Лейтенанта Шмидта" рублеными рифмами Маяковского. Но, опомнившись и вернувшись в лоно "Цеха", он уничтожил его вместе с нелепой поэмой "Старцы".

В те довоенные годы такие вспышки не длились долго. "Цех" и Гумилев неизменно одерживали верх над всеми посторонними влияниями и увлечениями. Но вот наступила война. "Цех" распался. Гумилев на фронте. Революция. Уже не Петербург, а Москва, Крым, Одесса, Грузия, Киев, перехлестывающие, захлестывающие волны всяких политических и литературных влияний, и никакой опоры, никакой опеки. Среди этих влияний, в которые, как в океан, попадает Мандельштам, оказались и благотворные — так называемая "Южнорусская школа" — кружок преданных поэзии одаренных молодых людей: Ю. Олеша, В. Катаев, А. Фиолетов, Э. Багрицкий, еще некоторые. Потом Марина Цветаева и Макс Волошин в Крыму. Эти общения, я думаю, помогли Мандельштаму создать "Tristia" — прекрасный взлет перед падением, гибельным пожаром, катастрофой его таланта.

Творчество Мандельштама после "Tristia" из года в год, как со ступеньки на ступеньку, неизменно понижается... 1923 годом еще помечен ряд замечательных стихотворений. Мандельштам на перепутье. Он пишет то акмеистический "Век", то его антипода, абстрактную "Грифельную оду". "Век" переливается всеми огнями былого мандельштамовского очарования. "Грифельная ода" — тусклая мозаика из колючежестких, как сухая рыбья чешуя, слов, всякого "очарования" лишена. Но и там и тут безошибочное блестящее мастерство говорит само за себя. "Век" и "Грифельная ода" — особенно характерные образцы. В большинстве остальных стихотворений колебания поэта перемешаны, как будто он не может решить, на чем окончательно остановиться. Эти колебания и в дальнейшем не разрешатся до конца. С годами они просто потеряют значение: "беспредметное" ли "1 января 1924 года", растянутое на 72 вот такие строки: "То ундервудов хрящ: скорее вырви клавиш — И щучью косточку найдешь". Или весьма "предметная", лубочно"красочная" "Армения" 1930 года:

Орущих камней государство — Армения, Армения! Хриплые горы к оружью зовущая — Армения, Армения! К трубам серебряным Азии вечно летящая — Армения, Армения...

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.