WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 |

Нея ЗОРКАЯ

Трагедия преуспеяния [1 Опубликовано в «Искусство кино» №1 за 1987 г.]

Долгое время в кинематографе спорить было или почти не о чем, или совсем незачем. Теперь же страсти понемногу разгораются, как отсыревшие дрова в костре.

В дискуссиях о «Теме», наконецто вышедшей на экран и всколыхнувшей общественное мнение, вызвавшей споры, одобрение, злобу, недоумение, восторг, отрицание, множество несходных оценок и разноречивых чувств, отражается, на мой взгляд, наше сознание, оценивающее фильмы и факты кино в попытке перестроиться. В качестве главных уже выделилось несколько вопросов: что за личность — герой и достоин ли он занимать внимание авторов, зрителей? Про что, собственно говоря, эта «Тема»? Стареют ли фильмы вообще и постарела ли «Тема», задержанная к выпуску на столь долгий срок? Этим вопросам и будут посвящены дальнейшие заметки.

Вопрос первый:

кто такой Ким Есенин? Фильм начинается быстрым бегом машины по зимнему шоссе. Мимо окон проносятся ели и сосны, припорошенные свежим снежком, под солнцем сверкают волнистые равнины, белым миражом из морозного тумана поднимается заповедный чудогород.

В смотровом зеркальце — напряженные глаза водителя, мужчины средних лет в дубленке, из транзистора — «Шарманщик» Шуберта, а потом, чуть позже, поплывет над редкостной красоты пейзажем необычная, странная и загадочная мелодия, песня без слов, которую поет юношеский голос.

Это — музыкальная тема героя, Кима Алексеевича Есенина, предстающего в облике Михаила Ульянова.

Хочу подтвердить и от себя (являюсь членом Союза писателей) то, о чем уже говорили с горечью создатели «Темы», представляя сценарий в «Искусстве кино» (1986, № 12): писатели обиделись, увидев этого героя. Впрочем, многие, наверное, слышали, как с телеэкрана один маститый прозаик вопрошал: «Где вы такого видели?» И рассказывал, что сам живет в писательском дачном поселке, знает многих драматургов, с одной стороны у него проживает такойто, он не похож на героя «Темы», с другой стороны жил тоже драматург, Николай Эрдман, и он уж никак не был похож на Кима Есенина.

И это подтверждаю: на ушедшего от нас Н. Эрдмана, автора «Мандата» и до сих пор не сыгранного «Самоубийцы», истинных шедевров, продолживших традицию русской комедии,— на Эрдмана действительно ни капельки не похож герой нового фильма.

А вот на одного из героев Эрдмана, писателя по имени Виктор Викторович,— похож, и даже очень. Монолог героя у Г. Панфилова и А. Червинского: «Край мой, скромный, чистый, родной. Сколько радости, сколько нежных, глубоких чувств принесли сердцу моему твои завьюженные просторы. Как много добра подарил ты мне. Как засиял предо мною мир людской на твоем чистом фоне...» и т. д. Монолог писателя у Н. Эрдмана: «...я хочу, чтоб в дохе, да в степи, да на розвальнях, да под звон колокольный у светлой заутрени, заломив на затылок седого бобра, весь в цыганах, обнявшись с любимой собакою, мерить версты своей обездоленной родины...» [2 ЦГАЛИ, ф. 2570, оп. 1, ед. хр. 16, с. 65.] и т. п. Неожиданность стилистического и эмоционального сходства обусловлена, разумеется, общностью результата в анализе типа.

Монолог Кима Есенина звучит за кадром, пока по инвалютному маршруту «Золотого кольца» легко бежит его «Волга». Правда, текст принадлежит как бы не самому писателю, а его персонажу. Ким Есенин собирается создать пьесу о походе князя Игоря, для чего и отправился в глубинку, припасть, так сказать, к корням.

«Где вы видели такое чудовище?» — обиделся и молодой зритель, член киноклуба, уподобившись своему давнему предшественнику, простодушному булгаковскому «всякому посетителю» МАССОЛИТа, который «обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом...» [3 Булгаков М. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита. М., 1975, с. 472.] Не так уж беспрецедентен в советском искусстве Ким Есенин... Но, предвидя недовольство пищущей братии, которая и вправду оказалась на уровне любителейнепрофессионалов в вопросах художественной типизации, авторы «Темы» настойчиво предуведомляли и в титрах картины, и в преамбуле к журнальному тексту сценария, что герой их не имеет конкретного прототипа.



Хочется уточнить: речь не о писателе имярек и не о сатирическом памфлете в духе образа Фомы Опискина, в котором Достоевский воспроизвел, как известно, черты Гоголя, или в духе блоковского «Балаганчика», в котором узнали себя «мистики» — Андрей Белый и Сергей Соловьев.

Ким Есенин — образ собирательный. И стоит ли забывать все премудрости, которые изучаются как «введение в специальность» в Литинституте: и про Л. Н. Толстого, который «перемешивал» Таню с Соней и получалась Наташа Ростова, и флоберовское крылатое «Эмма Бовари — это я», и, наконец, энгельсовские «типические характеры в типических обстоятельствах» ? Последуем же за машиной нашего героя.

Есть у писателя такая форма изучения жизни: творческая командировка. Уже Булгаков позволял себе над нею потешаться, и в МАССОЛИТе, как известно, висел роскошный плакат с пальмами и балконом, «на балконе — сидящий молодой человек с хохолком, глядящий кудато ввысь оченьочень бойкими глазами и держащий в руке самопишущее перо», а подпись на плакате гласила: «Полнообъемные творческие отпуска от двух недель (рассказновелла) до одного года (роман, трилогия). Ялта, СуукСу, Боровое, Цихидзири, Махинджаури, Ленинград (Зимний дворец)» [4 Там же.].

Беда, конечно, не в том, что писателю помогают, создают условия для работы. Беда, наверное, в другом: какова цель «творческой командировки», чем она становится в реальности? Возможно, планированием замыслов, сроков и способов художественных побед.

Вот Ким Есенин, например. Почему он пишет пьесу о князе Игоре? Строго говоря, до Игоря с его дружиной, до буйтур Всеволода, до плачущей в Путивле на городской стене Ярославны и до Каялыреки Киму дела мало. Это провинциальная чудачка Саша (как вскоре узнаем мы, зрители) имеет свое собственное мнение о легендарном походе и его участниках. У Есенина другое: «Совпало,— признается он себе.— Аванс и ремонт дачи».

Обозначается один из смыслов названия «Тема». Это — добровольный выбор направления в творчестве. Есть жгучие темы сердца, есть тревожные темы ума. Есть темы темплана, темы, заказные, темы горящие и такие, от которых все отказываются, и темы беспроигрышного попадания. «Слово о полку Игореве» у Кима — тема хоть и историческая, но стойко актуальная. Олжас Сулейменов со своей эпатирующей книгой «Аз и я» и оппонирующий ему академик Д. С. Лихачев — все это волновало в 1978 году, когда волею постановщиков отправлялся в свой вояж к истокам Руси Ким Есенин.

И ведь надо же, чтобы по прошествии семи лет рецензия на фильм («Тема» с вариациями» Е. Громова) появилась на страницах «Литературной газеты» аккурат рядом с огромным материалом, посвященным 800летию «Слова о полку Игореве», международным «круглым столом» под эгидой ЮНЕСКО! Ай да Ким Есенин! Вот мастер темпопаданий — прямо в яблочко! Ремесленник? Драмодел? По счету истинной литературы — конечно. По счету же литературы юбилеев, госзаказов и «выездов к корням» — самый нормальный профессионал.

Итак, у нового Бояна за рулем готов монолог князя, велеречивый, звучный, якобы национальный,— прием наработан, умение взвинтить себя принимается за вдохновение. Готовые блоки, матрицы послушно выскакивают из головы. Заметим, что с самого начала и далее у Кима Есенина на все, что предстает глазам, есть немедленное априорное суждение. Быстро и самоуверенно лепит он свою драматургию, мгновенно плетет свои перипетии и оценки согласно собственным понятиям о жизни. Но если он способен верно, точно прогнозировать, что в доме у тетки Пащина будет цветной телевизор, а нужник на дворе, то в людях, с которыми суждено ему встретиться, в их драмах и взаимоотношениях этому инженеру человеческих душ разобраться трудно. Он будет всякий раз попадать пальцем в небо. Внутренний монолог героя, который составляет основное русло роли и фиксирует ход мысли, разоблачает, пожалуй, не двуличие или неискренность (Ким Алексеевич в каждую данную минуту верит в те слова, что произносит вслух), а вот эту быстроту отклика и взаимоисключающие суждения.





«Личность непростая, посвоему даже крупная... Доминантой характера Кима является огромное честолюбие... частый спутник таланта»,— писал один критик. «Неоднозначный... большой, неординарный и сильно подзапутавшийся, подраспустившийся человек»,— уверял другой. В отличие от драматургов и прозаиков, почувствовавших себя уязвленными, кинокритики (хотя и они принадлежат к гильдии литераторов) приняли «Тему» тепло и доброжелательно. Рецензентами выступили как раз маститые, ведущие: Р. Юренев, В. Демин, Е. Громов и другие. При этом Кима Есенина словно бы «примеряли на себя», с собою идентифицировали и потому высказывали взаимоисключающие суждения. Сходились в одном: хотя Ким Есенин явно исписался, все же его импульс к творчеству заслуживает уважения, как и сохранившееся желание чтото сломить в своей окостенелой профессиональной жизни. И, получается, в этом общем суждении есть резон.

Но и я позволю себе на основании текста «Темы» утверждать, что синдром Кима Есенина вовсе не творческий кризис, не оскудение таланта — возрастное или какоенибудь еще. Откуда вообще взяли, что Ким талантлив? Об этом ничего не говорится в фильме, что как раз и заставляет подозревать: перед нами — мнимая величина. Правда, из слов окружающих мы узнаем, что он — «живой классик», лауреат госпремий. Набор названий вещей, вышедших изпод его пера, однако, обнадеживает мало (текст «Темы» продуман, точен): «Вербное воскресенье», «Рожь», «Крымский мост», «Сладкая ягода». Нечто зазывное, для кассы.

Но разве шумиха и успех равны значимости писателя? Кима Есенина проходят в школе, но мало ли в школьных учебниках и хрестоматиях элементарной трухи? Ориентированы ли на художественную подлинность программы вузов? Видимо, нет, если до самого последнего времени в них не входили великие писатели послеоктябрьского периода, а студентам предлагался апробированный середняк.

Во все времена прижизненный успех бывал и дутым, а у литературного поколения Кима Есенина (1920— 1930е годы рождения) псевдоклассикам был создан особый режим благоприятствования.

Неординарная, сложная личность? Если так выглядит, то только благодаря возвышающему ее личному обаянию и актерской значительности Михаила Ульянова. А вообщето самая что ни на есть среднеарифметическая, ординарная, типовая и стопроцентно узнаваемая фигура преуспевающего члена СП, члена бюро секции, члена редколлегии журнала, непременного делегата писательских съездов. «Сижу в президиумах, а счастья нет»,— горько признается он себе,— и это исчерпывающая характеристика его личности. Трагедия Кима Есенина — не трагедия заката, творческой немощи таланта на склоне лет. Это трагедия преуспеяния, процветания псевдоталанта, самодовольства, самолюбования, забурения, обронзовения. Конфликт «Темы», разные ракурсы конфликта (удачное название статьи «Тема» с вариациями») — истинное служение искусству и суетливая литературная деятельность, любовь к «искусству в себе» и к «себе в искусстве», что так настойчиво противопоставлял Станиславский.

«Есенинщина» — слово употребил М. Ульянов — образ жизни, определенная психологическая структура писателя, концентрат, в разбавленном виде входящий в состав личности многих и многих литераторов. В их восприятии фильма прослеживается любопытный парадокс, своего рода обратная пропорция: чем меньше в человеке от Кима Есенина, тем больше есенинских черт он в себе замечает — со стыдом и горечью, с желанием за собой строже следить; чем ближе к Есенину писатель (социально, психологически), тем громче он кричит: «Где вы нашли такого?» И смертельно обижается.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.