WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 61 | 62 ||

А ведь все это наносное, не истинное. Мать любит его самозабвенно, обожает. Когда брюшной тиф скосил сына, она упала на колени, стала целовать ему руки, плечи, лицо. И «она уже не помнила, что он архиерей, и целовала его, как ребенка...» «Вы» забыто, исчезло.

« — Павлуша, голубчик, — заговорила она, — родной мой!.. Сыночек мой!.. Отчего ты такой стал? Павлуша, отвечай же мне!» Но Павлуша уже не в состоянии ответить, он в беспамятстве. Не слышит горячих материнских слов. Горе не только в смерти. Ужаснее то, что при жизни он — не Павлуша, а преосвященный Петр — и не слышал их никогда. И виною всему ненавистное Чехову рабское чинопочитание.

Благолепие церковных обрядов и служб, прекрасное пение, евангельские речения, исполненные человеколюбия, — все, что так любит преосвященный, обездушено, омертвлено гнетом власти.

«Благочинные по всей епархии ставили священникам, молодым и старым, даже их женам и детям, отметки по поведению, пятерки и четверки, а иногда и тройки». Об этом говорилось в десятках тысяч входящих и исходящих бумаг.

В старости преосвященный начал понимать епархиального архиерея: молодым тот писал «Учения о свободе воли», а потом «весь ушел в мелочи, все позабыл и не думал о боге». И «все это мелкое и ненужное угнетало... своей массою» Петра, когдато бывшего простым Павлушей, радостно, бодро глядевшим на мир.

Деликатная душа преосвященного страдала от установленного в духовной среде порядка.

У матери благоговение перед саном поначалу заглушило, загнало в душевный закоулок естественные, рвущиеся из сердца слова. Разговаривает она с сыном, как с человеком важным и далеким: «Не стану я беспокоить вас своими разговорами. Пойдем, Катечка, пусть владыка поспит».

И только по необыкновенно доброму, «робкому, озабоченному взгляду, который она мельком бросила, вы ходя из комнаты, можно было догадаться, что это была мать».

Тяжелая драма отчуждения матери, от сына оттенена крохотной, мелькнувшей на мгновение деталью.

За обеденным столом — это первая встреча архиерея с матерью по ее приезде — она поминутно отодвигает от племянницы Кати то стакан, то рюмку. Мотивировано это тем, что раньше Катя разбила стакан. Причина — мелкая: не такой уж это ущерб. Но если вглядеться, деталь предстанет глубоко психологичной: матери неловко. Она не знает, о чем приличествует говорить с «владыкой». И суетливыми ненужными движениями пытается прикрыть внутреннюю скованность: ей все вчуже.

И так во всем рассказе. Не пространный душевный анализ, а беглые мазки. Мозаика из деталей.

И доброта архиерея — черта столь важная для смысла рассказа — запечатлена мельком, не совсем отчетливо. Племянницасирота просит о помощи.

« — Ваше преосвященство, — проговорила она тонким голоском, уже горько плача, — дядечка, мы с мамашей остались несчастными... Дайте нам немножечко денег... голубчик!» Архиерей тоже прослезился и долго от волнения не мог выговорить ни слова, потом погладил ее по голове.

« — Хорошо, хорошо, девочка. Вот наступит светлое Христово воскресение, тогда потолкуем... Я помогу... помогу...» Накануне Христова воскресения преосвященный умирает. Обещание не выполнено. Но Чехову достаточно намекнуть на душевное движение, чтобы выразить меру доброты своего героя.

Царящее низкопоклонство лишило архиерея до конца искренних отношений с матерью. С монахом Сисоем она говорила без умолку, весело, с прибаутками, много смеялась. А перед сыномархиереем «робела, говорила редко и не то, что хотела». Ему даже казалось, что в его присутствии она «все искала предлога, чтобы встать, так как стеснялась сидеть». А если бы был жив дьякон, отец Павлуши, то «не мог бы выговорить при нем ни одного слова».

В этих уродливо сложившихся условиях легче всего преосвященному не с родными, а, как это ни странно, с дремуче невежественным Сисоем, который свято убежден, что японцы и черногорцы одного племени («под игом турецким вместе были»). С человеком вздорным, брюзгливым. «Не ндравится! Не ндравится, бог с ним совсем!» — выражение его, ставшее крылатым.

Так Сисой относится ко всему. Побыл у протоиерея — «не пондравилось». У богачей Еракиных электричество зажгли — «не ндравится мне». Однако у кроткого преосвященного Петра он прижился, много лет состоит при архиерее.

И тот к нему привык, как привыкают к мебели, которую перестаешь замечать. Но все же, как может не раздражать архиерея непрерывное бормотание — «не ндравится мне, не ндравится»? Все дело в том, что Сисой также привык к архиерею и не лебезит перед ним, не подхалимничает, не трепещет перед его саном.

Да и архиерею не по душе богачи Еракины и им подобные. А у протоиерея, которого оставил Сисой, были, вероятно, те же начальственные черты, которые так ненавистны преосвященному.

Хуже всего, что тлетворный дух раболепия начинает портить и героя. Не позволяя себе в проповедях дурно говорить о людях, упрекать их, как водится, в грехах, во время приема посетителей он гневается, выходит из себя. Даже, случалось, бросал на пол прошения.

Какая горькая безжалостная правда в этом штрихе! Потом преосвященный раскаивается, не может простить себе. Это мучает его, отравляет совесть. Но начальственный гнев тоже есть в нем, и Чехов не может об этом не упомянуть.

И только уходя в молитву, уединяясь в алтаре, он успокаивается, облегчая сердце беспомощными слезами.

Трагизм рассказа в том, что драгоценные духовные задатки ПавлушиПетра так и не смогли развиться: добрых дел не оказалось.

На следующий день после его смерти наступает пасха. Гулкий радостный перезвон с утра до вечера стоит над городом. Назначен новый архиерей, и об умершем уже никто не вспоминал. «А потом и совсем забыли».

Только в глухом уездном городишке старенькая мать, выходя на выгон встречать свою корову, рассказывает другим бабам, что сын ее был архиереем, и при этом «говорила робко, боясь, что ей не поверят...

И ей в самом деле не все верили».

Деталь громадной социальной емкости: между простым людом и правящим слоем зияет пропасть.

Глава пятая Без подробностей литературное произведение немыслимо. Чехов их тоже использует, но использует посвоему.

Вспомним «Попрыгунью».

В гостиной Ольга Ивановна «увешала все стены сплошь своими и чужими этюдами в рамах и без рам, а около рояля и мебели устроила красивую тесноту из китайских зонтов, мольбертов, разноцветных тряпочек, кинжалов, бюстиков, фотографий...».

Заглянем в столовую. Там Ольга Ивановна «оклеила стены лубочными картинами, повесила лапти и серпы, поставила в углу косу и грабли, и получилась столовая в русском вкусе».

Затем — спальня: «...чтобы похоже было на пещеру, задрапировала потолок и стены темным сукном, повесила над кроватями венецианский фонарь, а у дверей поставила фигуру с алебардой». И вышел «очень миленький уголок».

А туалеты? Муж — врач, служит в двух больницах, частной практики немного, денег в обрез. Но и здесь находится выход: «чтобы часто появляться в новых платьях и. поражать своими нарядами», Ольга Ивановна и ее портниха проявляют чудеса изобретательности. Из старого перекрашенного платья, из ничего не стоящих кусочков тюля, кружев, плюща и шелка «выходили просто чудеса, нечто обворожительное, не платье, а мечта».

Старое перекрашенное платье, кусочки тюля, кружева, плюша и шелка... Кинжалы, мольберты, китайские зонты, бюстики, фотографии, лубочные картинки; лапти и серпы, коса и грабли — для украшения комнаты; венецианский фонарь, фигура с алебардой... И это у того самого Чехова, который яростно боролся против громоздящихся подробностей! Описание и перечисление вещей в «Попрыгунье» — редкой для Чехова обстоятельности. Как это объяснить? Да все дело в том, что в данном случае художника интересует вовсе не полнота быта, обстановки. Описание рассчитанно кропотливо. Цепь подробностей умышленно длинна. Потому что цель здесь: не рисовать картину, фон, обстоятельства жизни, а сразу же показать главное в характере героини.

В нагромождении вещей, вещиц, вещичек — истинный облик «попрыгуньи» Ольги Ивановны.

Все сделано напоказ. Только на это устремлены способности посвоему даровитой натуры. Бюстики, венецианский фонарь и фигура с алебардой в спальне — выставка, витрина пустого оригинальничанья. Каждая вещь должна произвести эффект. Поразить, ошеломить, заставить полюбоваться вкусом создательницы столь необычного, нестандартного интерьера обыкновенной московской квартиры.

Но за внешней изысканностью вкуса — ординарное самолюбование. Утонченность, артистизм хозяйки квартиры — мнимые. Они лишь маскируют черствость «попрыгуньи», отсутствие у нее душевной чуткости.

Домашняя «молельная» Якова Ивановича и Аглаи («Убийство») выписана так: «...в переднем углу стоял киот со старинными дедовскими образами в позолоченных ризах, и обе стены направо и налево были уставлены образами старого и нового письма, в киотах и просто так. На столе, покрытом до земли скатертью, стоял образ Благовещения и тут же кипарисовый крест и кадильница; горели восковые свечи. Возле стола был аналой».

Как и в «Попрыгунье», смысл описания не в изображении материального окружения людского бытия. Вещи расположились в таком множестве, что вылезли наружу, потому что они стали главным в жизни, заполонили ее.

Яков Иванович и Аглая поклоняются не богу, а свечам, кадильницам, аналою, ладану, образам — принадлежностям церковного ритуала.

Вещи давят. Поэтому описание нарочито тяжеловесно. Тяжесть подробностей передает власть вещей, завладевших людьми.

Обряды подменили веру. В церкви городка в заутрени канона не читали, вечерни не служили даже в большие праздники. А Матвей у себя дома «прочитывал все, что полагалось на каждый день, не пропуская ни одной строки и не торопясь...» Строка заменила верование, духовное начало. И Матвей «читал, пел, кадил и постился не для того, чтобы получить от бога какиелибо блага, а для порядка».

Каждое утро и каждый вечер человек должен, обра щаться к богу «именно с теми словами и мыслями, какие приличны данному дню и часу».

Слова и мысли тоже превратились в предметы, расположенные в должном порядке.

Чехов прибегает иногда к лейтмотивным подробностям. Они должны особенно сильно, выпукло выразить главную тему произведения, ее глубинную мысль. Такого рода цепь «однотональных» подробностей мы находим в «Скрипке Ротшильда».

Когда умирает Марфа, жена гробовщика Якова, он снимает с нее мерку и мастерит гроб. А после окончания работы записывает в книжку:«Марфе Ивановой гроб — 2 р. 40 к.».

В книжке ведется счет убытков. Гроб жены — убыток.

Яков подрабатывает игрой на скрипке. И если ктонибудь в городе играл свадьбу без музыки или лудильщик Шахкес, заправила местного свадебного оркестра, не приглашал его — это тоже убыток. «Полицейский надзиратель был два года болен и чахнул, и Яков с нетерпением ждал, когда он умрет, но надзиратель уехал п губернский город лечиться и взял да там и умер». Явный убыток, «по меньшей мере рублей на десять, так как гроб пришлось бы делать дорогой, с глазетом».

В воскресенье и праздники грешно работать. Убыток! Понедельник — тяжелый день. Тоже убыток! Все эти убытки Яков записывает. И когда подводится годовой итог, получается больше тысячи рублей. А если бы эту тысячу рублей положить в банк, то процентов накопилось бы рублей сорок. Еще убыток! Правда, когда хоронят Марфу, Яков, чтоб не платить лишнего дьячку, сам читал псалтырь, «и за могилку с него ничего не взяли, так как кладбищенский сторож был ему кум. Четыре мужика несли до кладбища гроб, но не за деньги, а из уважения. Шли за гробом старухи, нищие, двое юродивых, встречный народ набожно крестился... И Яков был очень доволен, что все так честно, благопристойно и дешево и ни для кого не обидно».

Но в остальном — все убытки и убытки. В воображении Якова они нарастают лавиной.

На реке, скажем, можно было бы завести рыбные ловли, а рыбу продавать. «Можно было бы плавать в лодке от усадьбы к усадьбе и играть на скрипке, и народ всякого звания платил бы деньги». Можно гонять барки, разводить гусей, продавать в Москву битых гусей и пух. «Небось одного пуху в год набралось бы рублей на десять. Но он прозевал, ничего этого не сделал. Какие убытки! Ах, какие убытки!» Больше того, можно было бы все вместе: и рыбу ловить, и барки гонять, и гусей бить. Получился бы большой капитал. Но ничего не было сделано, жизнь прошла, и оглянешься, так «ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берет».

Убытки заслонили все. Перед смертью Марфа напоминает ему, что много лет тому назад у них родился ребеночек с белокурыми волосиками, умерший потом. «Мы с тобой тогда все на речке сидели и песни пели... под вербой». Но гробовщик ничего не может вспомнить. Ни ребеночка, ни вербу.

Pages:     | 1 |   ...   | 61 | 62 ||




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.