WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 63 |

Поэзия уходила корнями в действительность. Но только для того, чтобы оторваться от этих корней и унестись в другой мир.

«Я невольно теряла грань реального, — вспоминает Н. Н. Волохова, — и трепетно, с восхищением входила в неведомый мне мир поэзии. У меня было такое чувство, точно я получаю в дар из рук поэта необыкновенный, сказочный город, сотканный из тончайших голубых и ярких золотых звезд».

И личное отношение к актрисе Александр Блок жаждал перенести в сказочные, звездные высоты. «Он, как поэт, настойчиво отрывал меня от «земного плана», награждая меня чертами «падучей звезды», звал Мариейзвездой (образ из пьесы «Незнакомка»), хотел видеть шлейф моего черного платья усыпанным звездами. Это сильно смущало и связывало меня», — признается Н. Н. Волохова.

Поэт «обрек Н. Н. Волохову на снежность, на вневременность, на отчуждение от всего жизненного», — подтверждает В. П. Веригина, тогдашняя близкая приятельница и Волоховой и Блока. Поэт «рвал всякую связь» Н. Волоховой с людьми и землею, говорил, что она «явилась», а не просто родилась, как все. Явилась, как комета, как падучая звезда. «Вы звезда, Ваше имя — Мария», — говорил он. Отсюда происходил их спор. Она с болью настаивала на своем праве существовать живой и жить жизнью живой женщины, не облеченной миссией оторванности от жизни».

Одаренная тонкой наблюдательностью, В. Веригина воссоздает почву, из которой вырастала романтическая лирика, — порыв улететь от земного в неведомые выси. И в то же время найти и раздуть искры надреального, таинственного мира здесь же, в собственном окружении, под пеплом быта.

Как видим, символистский лейтмотив неприятия действительности во имя мечты не был ни наносным, ни второстепенным. На почве глубоко пережитой романтической раздвоенности создавались поэтические ценности высокой пробы.

Но именно эта генеральная тема символизма таила в себе неизбежный его кризис. Из общественных бурь 1905 года Россия вышла другой, несмотря на временную — как оказалось — победу реакции. И поэтический стяг ухода от действительности начал неотвратимо выцветать и блекнуть.

Почувствовал это Александр Блок, самый чуткий из символистов.

В феврале 1911 года он пишет матери: «Настоящее произведение искусства... может возникнуть только тогда, когда поддерживаешь непосредственное (не книжное) отношение с миром». «Я чувствую, что у меня наконец, на 31м году, определился очень важный перелом... Я думаю, что последняя тень «декадентства» отошла». Перелом наметился раньше. «Яд декадентства и состоит в том, что утрачены сочность, яркость, жизненность, образность...» Это написано в 1908 году.

Но в том же году Блок писал Андрею Белому: «Всю жизнь у меня была и есть единственная «неколебимая истина» мистического порядка».

Отсюда можно судить, как труден и запутан был процесс отхода от прежнего направления. «Когда я издеваюсь над своим святым — болею» (курсив Блока. — Е. Д.), — писал он А. Белому в ответ на обвинения автора «Балаганчика» (в нем Блок вышутил мистиков) в «кощунстве». И не случайно в письме к нему же Блок, будучи твердо уверен, что стал на позицию «художника, мужественно глядящего в лицо миру», добавляет трагические слова: «ценою утраты части души» и — «потому отныне я не лирик» (курсив Блока. — Е. Д.).

К счастью, слова Блока не оправдались: лирический гений его не оставил. Но они свидетельствуют о назревшей в русском обществе жгучей потребности в иной лирике, не сияющей неземным светом, не ушедшей ни в бездны, ни к звездам..

Лирике, близкой к идущей рядом жизни.

По этому пути и пошла Ахматова. «Когда Ахматова говорила: «Я на правую руку надела перчатку с левой руки», — то это было стилистическим открытием, потому что любовь у символистов должна была появиться в пурпурном круге». Виктор Шкловский уже в то время отметил, что ахматовские строчки: «Высоко в небе облачко серело, как беличья распластанная шкурка» — стали знаменем для пришедшей поэтической поры.

Бесшумно ходили по дому, Не ждали уже ничего, Меня привели к больному, И я не узнала его.

Он сказал: «Теперь слава богу» — И еще задумчивей стал.

«Давно мне пора в дорогу, Я только тебя поджидал.

Так меня ты в бреду тревожишь, Все слова твои берегу.

Скажи: ты простить не можешь?» И я сказала: «Могу».

Казалось, стены сияли От пола до потолка.

На шелковом одеяле Сухая лежала рука.

А закинутый профиль хищный Стал так страшно тяжел и груб, И было дыханья не слышно У искусанных темных губ.

Но вдруг последняя сила В синих глазах ожила:

«Хорошо, что ты отпустила, Не всегда ты доброй была».

И стало лицо моложе, Я опять узнала его И сказала: «Господи боже, Прими раба твоего».

«Бесшумно ходили по дому...» Никакого выключения из житейского. Ничего парящего над повседневным, вознесенного над обычным течением жизни. Никаких туманностей, бесплотных высей, ускользающих видений, сонного марева.

Обычная комната, каждодневная драма. Шершавые, не сглаженные, жесткие подробности: «А закинутый профиль хищный стал так страшно тяжел и груб, и было дыханья не слышно у искусанных темных губ».

Приподнят край завесы над прежней жизнью, и чутьчуть открылся уголок прошлого. С трудным житейским конфликтом, с бедами и ранами. С виной (его). С жертвой (ее). С разрывом. С прощением.

Отнюдь не идеализировано это «хождение по мукам». Как ни краток рассказ, мы понимаем, что все протекало не просто. Да, он виновник разрыва, он просит прощения. Но ведь он, очевидно, вправе сказать ей: «Не всегда ты доброй была».

Самое удивительное: тени, падающие от героев, нисколько не обеднили, не уменьшили поэтическую возвышенность стихотворения. Участники драмы стали нам близки, и пронзительно трогает их душевное просветление.

«...Скажи: ты простить не можешь?» И я сказала: «Могу».

Как могут бередить и волновать столь простые, безыскусственные, казалось бы, слова? В этом тайна истинной поэзии.

Царство ахматовской лирики — от мира сего. Поэзия жизни извлечена из прозы жизни, как говаривал Белинский. Из противоречивых влечений, из зем ных страстей, из клубка запутанных отношений. Поэтический свет — не «кометный», не «падучей звезды», а из душевного очищения, расчета с дурным, загрязненным прошлым. Из доброго слова, осенившего последние минуты прощания.

Поэтический свет в неумирающих словах любви: «Так меня ты в бреду тревожишь, все слова твои берегу».

И в чуде «узнавания» — сквозном действии всего стихотворения, придающем ему такую стройность и цельность. От «меня привели к больному, и я не узнала его» до «и стало лицо моложе, я опять узнала его». Чудо произвело доброе слово: «Могу». Раньше и глаз не было видно, только «сухая лежала рука». А теперь «последняя сила в синих глазах ожила».

В удивительном даре превращать крупицы самой обычной жизни в драгоценный слиток поэзии и заключается, на мой взгляд, то новое, что принесли с собой первые сборники ахматовских стихов: «Вечер» (1912), «Четки» (1914), «Белая стая» (1917), «Подорожник» (1921), «Anno Domini» (1921).

И потому так естественны были в стихах Ахматовой, так необходимы точные подробности каждодневного хода вещей.

Я сошла с ума, о мальчик странный, В среду, в три часа! Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Очертанья столицы во мгле.

Легкий шелест слышишь Справа от стола? Но сердце знает, сердце знает, Что ложа пятая пуста! Самые заурядные мелочи вводились в стих. «На стволе корявой ели муравьиное шоссе». «Ноги ей щекочут крабы, выползая на песок». «И везут кирпичи за оградой», «Едкий, душный запах дегтя».

И не только примелькавшиеся, «непоэтические» штрихи быта, но прямотаки серые, неказистые, затрапезные: «туфли на босу ногу», «убогий мост, скривившийся немного», «стынет грязная вода».

В этом сером, будничном платье, На стоптанных каблуках...

На истертом красном плюше кресел.

Корявая ель, ржавый чугун, убогий мост, едкий запах. Даже «муза в дырявом платке». Как будто умышленно, словно вызов красивости, декоративности, пышности красок Бальмонта, Андрея Белого («Золото в лазури»), великолепию античного, итальянского мира Вячеслава Иванова.

Точно в пику пурпуру, голубому эфиру, золотеющему миру, огненному шару, золотому океану, золотым лучезарным деревьям, желтобархатной заре. И сапфирным зарницам, рубиновосапфирным молниям, пунцовому золоту. Золоту кудрей, золоту лучей, хрустальности звезд, солнечному восторгу и даже «атласу лобзаний», которыми изобиловали символистские сборники.

У Ахматовой, наоборот, наметилась склонность к краскам не броским, не изысканным, к полутонам.

«Листва еще бесцветна и тонка». Под бесцветным ледком замирает». «Край неба, тусклый и червонный». «Мутный фонарь голубел». «Как на древнем выцветшем холсте». «И глаза, глядевшие тускло». «Липы нищенски обнажены».

Я слышу возражения.

Ведь и в «Золото в лазури» Андрея Белого заметным потоком вливались серые будни.

Семейство.

чтя русский обычаи, пело генерала для винного действа к закуске.

Претолстый помещик, куривший сигару, напяливший в полдень поддевку, средь жару пил с гостем вишневку...

Взирая на девкублондинку, на хлеб полагая сардинку, кричал генерал...

Но ведь это «романтическая ирония»! Это тот мир «низкой действительности», который романтиками отрицается. Не в том смысле, что отрицается его существование. Но он отвергается. Не приемлется этот мир, чуждый всему высокому, враждебный Поэзии. И именно тем, что он существует, этот косный, низменный, удушающий мир, поэту диктуется уход в высокую мечту. В грезы, астральные пространства, таинственную бесконечность.

Спору нет, отрицание винного действа, и претолстого помещика, и кричащего генерала, взирающего на девкублондинку, отрицание среды сытой, благополучной, объевшейся на чужом горбу, было весьма благородно. И ценностью эти стихи Андрея Белого превосходят бледные и томные лики неземных созданий, проплывших на страницах символистов первого поколения.

Но весь вопрос в том, вправе ли искусство привязать к действительности как таковой, ко всей действительности определение «низкая»? Ответ нам кажется простым. Именно в этой точке лежал «эпицентр землетрясения» — кризиса, который потряс символизм.

Электрический ток исчезает, когда проводник заземлен.

Лирический ток Ахматовой, наоборот, нуждался в заземлении.

Не в «несказанности», не в «безмирном», не в «безбрежности тоскующих миров», не в загадочной, отрешенной таинственности черпала она энергию стиха. А в самой гуще невзгод, радостей, треволнений живого сердца.

Сердца, ждущего любви. Сердца, жаждущего любви.

Дорогу вижу до ворот, и тумбы Белеют четко в изумрудном дерне.

О, сердце любит сладостно и слепо! И радуют пестреющие клумбы, И резкий крик вороны в небе черной, И в глубине аллеи арка склепа.

«Весенним солнцем это утро пьяно...» Сердца, опьяненного любовью. И сердца, раненного любовью.

Хорони, хорони меня, ветер! Родные мои не пришли, Надо мною блуждающий вечер И дыханье тихой земли.

Я была, как и ты, свободной, Но я слишком хотела жить.

Видишь, ветер, мой труп холодный, И некому руки сложить.

Закрой эту черную рану Покровом вечерней тьмы И вели голубому туману Надо мною читать псалмы...

«Хорони, хорони меня, ветер!..» «Краски будня» не означали погружения в обыденность. Как затемненная часть луны, мерцала пепельным светом «проза жизни». Но она дополняла до полного круга сверкающую поэзию чувств.

У самой закраины стиха вырисовывался жизненный фон. Чаще всего в начале стиха, как зачин.

Была в Неве высокая вода, И наводненья в городе боялись.

По аллее проводят лошадок.

Длинны волны расчесанных грив.

Высоко в небе облачко серело, Как беличья распластанная шкурка.

Под навесом темной риги жарко.

Реже в конце стихотворения, как донесшийся откудато аккорд:

Сети уже разостлал птицелов На берегу реки.

А в Библии красный кленовый лист Заложен на Песни Песней.

Лирика не выводилась за пределы «мирской суеты». Гдето в житейской пестряди, у самой кладки, в пыли обыденного существования зарождались истоки ахматовской лирики. Гдето в порах бытия капли соединя лись, сливались и давали жизнь чувствам, бившим ключом.

Обострены «все впечатленья бытия». Мимолетные явления мира ощущаются как бы обновленными, первозданными. «И тумбы белеют четко в изумрудном дерне». Удесятерены и зрение и слух. «И резкий крик вороны в небе черной». «Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду».

Разрозненные мгновения приведены в гармонию, объединены и слиты в поэтическом звучании слова. «В изумрудном дерне» (рудндерн). «И резкий крик вороны в небе черной» — совершенная музыкальная фраза, с красочными гибкими созвучиями на ударных гласных (рерироор).

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 63 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.