WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 63 |

«Звериные» возгласы вносили шутовской элемент в декларацию новой группы. Они предоставили обильную пищу для справедливых насмешек. Провозглашенный акмеистами «мужественный, твердый и ясный взгляд на жизнь» обесценивался. Болезненная навыворот нота звучала в этом натужном прославлении «звериного» начала.

«Звериный» аспект акмеизмаадамизма был абсолютно чужд Ахматовой. Неприемлем и даже враждебен. Чужеродным представлялся ей с самого начала термин «адамизм». Так же как и сам Сергей Городецкий с его праславянской экзотикой. Да и все, что пахло той или иной формой экзотики, было бесконечно далеко ей.

По существу в манифестах акмеизма Ахматовой был близок и дорог одинединственный момент: отказ от символистской зыбкой двузначности слов, поиски в живой народной речи новых, с более устойчивым содержанием. Другие акмеисты далеко не всегда, а некоторые и вовсе не придерживались этой позиции. Для Ахматовой внимание к живой народной речи осталось неизменным художественным принципом.

Несмотря на ее молодость, отход от господствовавшего поэтического течения был вполне продуман. Характер «тихой» Ахматовой был и в те годы подобен мягкой («отпущенной») стали, неподатливой на растяжение и разрыв.

В те времена, когда она вступала в литературу, символизм не только испытал кризис, потрясший его до основания, но и оказался незащищенным от опасного поветрия моды.

Александр Блок, терзаясь и мучаясь, «преодолевая» себя, искал новых дорог. А десятки эпигонов «символили» напропалую. Оказалось, что символистскую стилистику, символистскую «позу» можно освоить сравнительно быстро и без чрезвычайных трудностей.

Но нелегко найти начинающего поэта, которому было бы столь несвойственно склонить голову перед литературной модой и тем самым пробить себе дорогу к первому литературному успеху. «Литературничанье» — поиски вдохновения не в жизни, а в литературных образах — было Ахматовой органически противопоказано.

Она решительно отвернулась от утвердившегося поэтического канона с определенно окрашенным кругом образов, мотивов, словосочетаний. Ахматова шла к поэзии «от себя». И читатель сразу оценил ее прозрачную, «неогражденную» искренность. Ее лирический монолог, свободный от привычных красивостей, захватывал, как игра Комиссаржевской.

Очень скоро Ахматовой стало тесно в «Цехе поэтов». Недаром Александр Блок в нашумевшей полемической статье против акмеистов («Без божества, без вдохновенья») бросил проницательные слова: «Настоящим исключением среди них была одна Анна Ахматова; не знаю, считала ли она сама себя «акмеисткой».

Конечно, считала, в свое время. Но чуткий Блок отметил решительную несхожесть, особость поэтического лица Ахматовой.

Значит ли это, что у Ахматовой не было литературного «символа веры»? Нет, символ веры был. В отличие от Брюсова, Белого, Блока, Бальмонта, Городецкого, он был выражен не в статьях и речах, не в декларациях, а в стихотворении, написанном в самом начале ее поэтического пути.

Это было обращение к Александру Сергеевичу Пушкину:

Смуглый отрок бродил по аллеям, У озерных грустил берегов, И столетие мы лелеем Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко Устилают низкие пни...

Здесь лежала его треуголка И растрепанный том Парни.

«Смуглый отрок бродил по аллеям...» В стихах утверждалась безусловная ценность ясности, кристальной прозрачности стиха. Отчетливая «ограненность» образа.

И точность деталей, с великолепной свежестью воссоздающих «материальность» бытия.

И «скульптурный» лаконизм, противостоящий смятенному, «водоворотному» началу символистской поэзии.

И изобразительный «вес» слова, не расплывшегося в музыкальной волне, не истаявшего в туманных видениях, в зарницах смутных озарений.

И обширные смысловые горизонты, окружавшие слово четкое и емкое.

И благоговение перед пушкинскими высотами, перед их нетленным сиянием.

Кинорежиссер Григорий Козинцев заметил: классическим является то искусство, которое всегда современно. В этом единственно точном смысле стихотворение, написанное совсем еще молодым поэтом, — классично.

Прошедшие полвека не оставили на нем пыли. Сегодня оно звучит столь же ново, как тогда, когда появилось. Попрежнему нас восхищает сочетание безукоризненно отлитого, точного слова с непринужденностью переходов — от усыпающих землю сосновых игл к масштабам столетия. Чуткость поэтического слуха, до которо го дошел «еле слышный шелест шагов» поэта. Зоркость видения природы, сохранившей отсвет проходившего мимо гения...

Ранней Ахматовой не было.

Перед читателем появился зрелый поэт со своей темой, интонацией, с твердо избранной позицией. Он художнически спорил с поэтамисовременниками. И спор этот оказался чрезвычайно плодотворным для русской поэзии.

При жизни Анны Андреевны я неоднократно замечал проскальзывавшую у нее до самых последних дней неприязненную ноту по отношению к символистским кругам, по меньшей мере сдержанное отношение к символистскому наследию. Теперь я понимаю, что оно возникло как момент «отрицания» в начальном и решающем периоде творческого самоопределения.

«Каждое определение есть отрицание» (Спиноза). Оно отмежевывает, отграничивает от смежного явления. И таким образом противопоставляет себя ему, «отрицает».

В развитии искусства, в нарождении новых течений, направлений, вкусов «отрицание» всегда играло необычайно важную роль. «Могучая кучка» и Чайковский нам равно дороги и близки. Но они отрицали — и весьма яростно — друг друга. Им такая альтернатива была насущно необходима. Для утверждения своих, именно своих позиций. В нахождении своего, именно своего пути.

СЕРДЦЕ, ОПАЛЕННОЕ ЛЮБОВЬЮ Давнымдавно написана гениальная статья Ф. Шиллера «О наивной и сентиментальной поэзии». Термины: «наивная», «сентиментальная» — представляются нам архаическими. Но главная мысль статьи жива и поныне. Впервые было установлено различие между двумя основными направлениями поэзии.

Существует поэзия, ставящая себе целью «изображение действительного мира».

И поэзия, стремящаяся к «возведению действительности в идеал».

Поэты первого направления «легко и охотно обращаются к живой действительности». А представитель второго «настроит против действительной жизни» и сам «уходит от действительности».

Русский символизм был, конечно, разновидностью второго течения. «Сентиментального», по терминологии Ф. Шиллера. Романтического, как мы бы сейчас выразились. Он вырос на почве романтического1 мировосприятия. И при всей неповторимости, при всем своеобразии, при всех индивидуальных чертах каждого из его участников, русские символисты, как и все романтики, исходили из неприятия «низкой действительности». Противоречие между жизнью и мечтой считалось безвыходным. И разрешалось оно уходом от действительности во имя «творимой легенды». Так же как немецкие романтики начала XIX века отрицали окружающий мир во имя мечты о «голубом цветке» (Новалис).

Мрак и духота времени рождали достаточно стимулов, чтобы отвернуться от страшного лика гнетущей российской реальности — с виселицами первомартовцев, кандалами узниковшлиссельбуржцев, беспросветной нищетой масс.

В 1881 году молодой филолог Владимир Соловьев, которому прочили блестящую ученую будущность, возвысил голос протеста против казни пяти народовольцев, умоляя царя Александра III отменить смертный приговор. Призыв ни к чему не привел. Он стоил только Владимиру Соловьеву профессорской кафедры и живого общения со студенческой молодежью.

В атмосфере глухой, беспросветной реакции, душившей свободное слово и мысль, Владимир Соловьев нашел себе прибежище в мистических построениях, уводивших от жестоких впечатлений действительности.

Философидеалист был и поэтом. Он стал предтечей раннего русского символизма. Отряхая «тяжкий сон житейского сознанья», он искал «снов наяву» (так называется одно из стихотворений Вл. Соловьева), устремившись духом к «таинственным и чудным берегам», к «свету неземному».

1 Характерно признание Александра Блока (в письме к Андрею Белому 6 августа 1907 года): «Думаю, что все до сих пор написанные мной произведения, которые я считаю удачными (а таковых немного), — символические и романтические произведения (курсив Блока. — Е. Д.).

Следовавшие за ним символисты — каждый посвоему — развивали и углубляли эти мотивы:

Создал я в тайных мечтах Мир идеальной природы, Что перед ним этот прах:

Степи, и скалы, и воды! Валерий Брюсов Под звучными волнами Полночной темноты Далекими огнями Колеблются мечты.

Федор Сологуб Образ возлюбленной — Вечности — Встретил меня на горах.

Андрей Белый В этих порывах «за пределы предельного, к безднам светлой безбрежности» (К. Бальмонт), в призывах: «глаза к небесам подними, с тобой бирюзовая Вечность» (Андрей Белый) — звучало неприятие реального зла. Но неприятие бессильное и расслабленное. Столь же смутное и неотчетливое, каким представлялся пригрезившийся, мерцающий гдето в далях идеал. Он был недостижим. Оставалось создать его средствами самой поэзии: музыкой слова, звучанием стиха, образами, рожденными фантазией. И это питало поэзию, богатую новыми смыслами и тонами, новыми красками и звуками.

Ахматова с первых своих шагов тяготела к другому полюсу поэзии. К тому, где легко и охотно обращаются к живой жизни. Некоторые бросавшиеся в глаза особенности символизма вызвали решительное отчуждение Ахматовой от этого направления.

Ей не по душе был уход в нездешнее, неземное: «И душа неземную печать тех огней — сохранила» (Андрей Белый); «Ночью мне виделся ктото таинственный, светом нездешним во мне трепетал» (К. Бальмонт).

Ведь даже любовная лирика уносилась в призрачные, надзвездные края. В «блещущую высь», в «безжеланнотуманную», в «бледную» высь. И нимб нездешности, непостижимости окружал избранницу любви: «Твой нездешний, твой небесный след» (А. Блок).

Да и как могло быть иначе, если она была «Девой Радужных Ворот» (по традиции, установленной Вл. Соловьевым), перед которой нельзя было не стоять на коленях.

О, когда бы я назвал своею Хоть тень твою! Но и тени твоей я не смею Сказать: люблю.

Ты прошла недоступно небесной Среди зеркал, И твой образ над призрачной бездной На миг дрожал.

Он ушел, как в пустую безбрежность, Во глубь стекла...

И опять для меня — безнадежность, И смерть, и мгла! Валерий Брюсов В молитвенном созерцании взирали на недоступнонебесный женский лик, появлявшийся в призрачных безднах и исчезавший в пустой безбрежности.

И писалась Она с большой буквы. «Теплом из солнца вырастая, Тобой, как солнцем, облачен, Тобою солнечно блистая, к Тебе, перед Тобою — он». Так писал Андрей Белый в 1916 году. И даже в 1922 году: «И я был взят из молний лета до ужаса — Тобой: Самой!» Любовные чувства поэтически перемещались в надреальную, надземную сферу. Это не было только стихотворным каноном, а почти догматом веры. Его исповедовали, внушали себе и другим. В «Записках мечтателей» (1922, № 6) Андрей Белый рассказывал, как он и его молодой экзальтированный друг С. М. Соловьев (племянник Вл. Соловьева), оба рьяные последователи символизма, сложили целый культ вокруг Любови Дмитриевны, жены Александра Блока. Несколько друзей объединились в некоем мистическом братстве, поклонявшемся Софии Премудрости Божьей, воплотившейся в земном образе Любови Дмитриевны. Юные мистики решили единодушно, что она — земное воплощение Прекрасной Дамы. Та самая «Единственная», «Одна», которая является «естественным отображением Софии».

По словам близкой родственницы Александра Блока, они «положительно не давали покоя Любови Дмитриев не, делая мистические выводы и обобщения из ее платьев, движений, прически».

Как видим, житейские параллели к теоретическим заповедям символизма принимали подчас форму, близкую к пародии. За ними стояла, однако, глубокая внутренняя сумятица, упрямые попытки отъединиться от душного жизненного окружения, спастись от него в воображаемый горний мир. Черты поэтического направления уходили корнями в особый душевный настрой, в особый психический склад. Стоит привести интересные воспоминания Н. Н. Волоховой («Земля в снегу») и В. П. Веригиной («Воспоминания об Александре Блоке»). В отличие от эпизодов, сообщенных Андреем Белым и М. Бекетовой, видно, как серьезна, прочувствована и одухотворена была та символистская «аура», которую создавал вокруг своих увлечений Александр Блок.

Известно, что «Снежная маска» была вдохновлена влюбленностью Блока в Н. Н. Волохову (артистку театра В. Ф. Комиссаржевской). Цикл стихов посвящен ей. Во время прогулок по Петербургу Блок показывал ей места, связанные с его пьесой «Незнакомка». Мост, на котором стоял Звездочет и где произошла его встреча с Поэтом. Место, где появилась Незнакомка. Аллею из фонарей, в которой она скрылась.

Блок приводил Волохову в маленький кабачок с расписными стенами, где развертывалось начало пьесы.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 63 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.