WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 63 |

Как поэт хозяин «башни» остался в истории русской поэзии примером талантливого стихослагателя. Холодноватого, хоть и претендующего на эмоциональные «дионисийские» взрывы («Cor ardens» — пылающее сердце — так называлась одна из его книг). В своих стихах он изысканно коллекционировал итальянские, римские, швейцарские мотивы. Строфы пестрели именами поэтов и философов. Тщательно подобранные, они демонстрировали незаурядную эрудицию автора. Эрудицию не показную: Вяч. Иванов обладал обширными познаниями в гуманитарных науках и был первоклассным знатоком поэзии. Несомненен его вклад в разработку вопросов метрики и просодии стиха.

Вяч. Иванов не хотел ограничиться ролью теоретика и аналитика стиха, не хотел быть «одним из поэтов». Настойчиво стремился он к роли кормчего литературного корабля. Его снедало желание играть первую скрипку. Непременно стоять во главе, в центре, определять своими суждениями литературное общественное мнение.

На собраниях он обычно никому не давал говорить, вспоминала Анна Андреевна. Его настойчивое диктаторство рождало у многих (в том числе и у Александра Блока) двойственное отношение «дружбывражды» к хозяину «сред».

В дневнике Александра Блока мы читаем: «7 ноября 1911 года. В первом часу мы пришли с Любой к Вячеславу [Иванову]. Там уже — собрание большое... Кузмин (читал хорошие стихи)... А. Ахматова (читала стихи, уже волнуя меня; стихи, чем дальше, тем лучше)... Вячеслав Иванов читал замечатель ную сказку «Солнце в перстне»... Все было красиво, хорошо, гармонично».

В более ранней записи от 17 октября 1911 года совсем иная нота: «Вячеслав Иванов (курсив Блока. — Е. Д.). Если хочешь сохранить его, — окончательно подальше от него... Язвит, колет, шипит, бьет хвостом, заигрывает...» И беспощадный вывод: «Происходит окончательное разложение литературной среды в Петербурге».

25 января 1912 года Блок пишет Андрею Белому; «Атмосфера В. Иванова для меня сейчас немыслима».

16 апреля 1912 года: «Впечатление от статьи В. Иванова,1 несмотря на все ее глубины, — душное и тяжелое», Водоворот противоречивых оценок фигуры Вячеслава Иванова и в воспоминаниях Андрея Белого.

Лейтмотив: «Да, фигура не спроста! В ней интерферировала простота изощренностью, вкладчивость безапелляционностью;...неприятный и злой;...добрый, ласковый, нежный;...змеиные губы, с двусмысленной полуулыбкой». Бросалось в глаза вожделение власти, стремление подчинить себе, «пробраться в чужое сознание... подтащить к себе, очаровать, полонить, покорить, сагитировать».

Желание освободиться от тягостной опеки Вяч. Иванова сыграло немалую роль в становлении акмеистической группы. Александр Блок подметил это и записал 17 апреля 1912 года: «Утверждение... что «слово должно значить только то, что оно значит», как утверждение глупо, но понятно психологически как бунт против Вяч. Иванова и даже как желание развязаться с его авторитетом и деспотизмом».

Многих, в особенности молодых, раздражала велеречивость Вяч. Иванова и особенная напыщенная манера, которую он усвоил. Возмущали его двойственность, лицемерие.

— В своем кабинете, расчувствовавшись, хвалит автора до небес, даже слезы льет, — рассказывала Анна Андреевна, — а перед всеми собравшимися критикует придирчиво, даже зло. От похвал ничего не остается, — С кем это случалось? — спросил я.

— Со многими. Со мной тоже.

1 «Мысли о символизме».

Ахматова была поклонницей созревшего в тиши дарования Иннокентия Анненского. На нее произвели тяжелейшее впечатление интриги Вяч. Иванова против него. Секретарь журнала «Аполлон» Сергей Маковский служил безотказным орудием хозяина «башни». Под его прямым влиянием стихи Ин. Анненского были однажды отвергнуты журналом. На старика, страдавшего тяжелой сердечной болезнью, это подействовало губительно.

Не признавал Вяч. Иванов и Осипа Мандельштама (с последним у Анны Андреевны быстро родилось взаимопонимание и все более крепли дружба и доверие).

Так накапливались причины, отталкивавшие Ахматову и ее поэтических сверстников от «башни». Не остались без влияния и упорные толки о кризисе символизма, шедшие из лагеря самих символистов (доклады Александра Блока «О современном состоянии русского символизма» и Андрея Белого «Кризис символизма» в 1910 году). Еще ранее, в «Балаганчике» (1906), Александр Блок осмеял мистиков в «сюртуках и модных платьях». Всем было ясно, в кого он метит. Разгневанный Андрей Белый счел тогда пьесу «кощунственной» и обвинил Блока в измене своему прошлому.

Непрерывно обострялись личные отношения между корифеями русского символизма. Андрей Белый вызывал на дуэль Блока. Поссорившись с Валерием Брюсовым, Андрей Белый и ему послал вызов (все обошлось без кровопролития). Испарилось увлечение Белого Вяч. Ивановым, укрепляется антипатия к «радениям» на «башне». Он жестоко нападает на книгу стихов Вячеслава Иванова с вызывающим названием «Эрос».

Петербургские символисты занимают неизменно враждебную позицию по отношению к Валерию Брюсову. Его обвиняют в сухом рационализме. Одно время Андрей Белый выступает в тесном союзе с Валерием Брюсовым, а потом резко с ним порывает. Федора Сологуба недолюбливали (если не сказать — ненавидели) все остальные символисты.

В обстановке распада и разноречий в символистском лагере возникает почва для создания новой поэтической группы. На первых порах «молодым» важно не столько определить собственные пути, сколько отгородиться от опостылевшей «башни», от Академии, уже сказавшей свое слово.

Первое собрание «Цеха поэтов» состоялось на квартире у поэта Сергея Городецкого 20 октября 1911 года. Пригласили и Александра Блока, и он явился на собрание (в первый и последний раз).

В первое время в «Цехе» господствовала атмосфера дружбы и внимательного обсуждения. Установилось, например, правило, воспрещавшее говорить «без придаточных». Это означало, что нельзя было высказывать суждение по поводу прочитанных стихов без обоснованных мотивировок. Членам «Цеха» надлежало прислушиваться к мнению сотоварищей, считаться с их пожеланиями.

Во главе «Цеха» стояли три «синдика», в том числе Сергей Городецкий. Они торжественно открывали и закрывали заседания, вели их деловито, даже строго. Этот суровый стиль сменялся вне заседаний неизменными шутками и экспромтами.

«Огнем нежданных эпиграмм» «Цех» обрушивался на Академию, которую он начал бойкотировать.

Вячеслав Чеслав Иванов Телом крепкий, как орех, Академию диванов Колесом пустил на Цех.

По свидетельству Анны Андреевны, на четвертом или пятом заседании «Цеха» (оно состоялось в царскосельской библиотеке) некоторые участники начали развивать мысль, что нужно отмежеваться от символизма, поднять новое поэтическое знамя. Нужно дать и название новому направлению. Слова: расцвет, цветение — склонялись на все лады как новый поэтический ориентир. Тут же на заседании начали рыться в словарях и набрели на греческое слово «акмэ» (вершина).

Так родилось слово: акмеизм. 1 В. Пяст выдвинул гипотезу, что название «акмеизм» будто бы подсознательно продиктовано поэтическим псевдонимом Анны Андреевны.

«Ахматова» — не латинский ли здесь суффикс «ат», «атум», «атус»? — задает В. Пяст глубокомысленный вопрос. — «Ахматус» — это латинское слово, по законам французского языка, превратилось бы именно во французское «Акмэ», как латинское amatus — во французское имя Aime, а латинское armatus во французское arme».

С легкой руки В. Пяста это объяснение начало фигурировать во многих статьях об Ахматовой, напечатанных за рубежом. Анна Андреевна категорически отметала эту версию.

Не все члены «Цеха» стали сторонниками акмеизма. Так, например, Мих. Лозинский и В. В. Гиппиус твердо заявили, что рвать с символизмом они не намерены, но в «Цехе» участвовать будут попрежнему. «Цех поэтов» остался объединением, в котором велась практическая работа: чтение и обсуждение новых' произведений. Акмеисты стали его ядром.

Ахматова примкнула к акмеистам. По ее словам, совместные встречи и прения по поводу прочитанных стихов вначале казались ей интересными. Но не прошло и двух лет, как она и Осип Мандельштам стали тяготиться «Цехом». Дошло до того, что они подали «синдикам» формальное «прошение» о закрытии «Цеха».

На крамольное заявление Сергей Городецкий наложил шутливую, но сердитую резолюцию: «Всех повесить, а Ахматову заточить».

В 1918 году распавшийся в годы войны «Цех поэтов» был восстановлен (с Георгием Адамовичем, Георгием Ивановым и др.). К возрожденному «Цеху» Ахматова не примкнула. С акмеизмом ей стало не по пути.

Был ли эпизод с прошением о закрытии «Цеха» случайным проявлением какихто мимолетных настроений? Нет, причины были достаточно серьезны. Поэтические позиции Ахматовой и акмеизма далеко не совпадали с самого начала.

«Синдики» подняли знамя нового поэтического течения, противопоставляя себя символизму. Ему было брошено обвинение, что главные силы свои он направил «в область неведомого».

Да, такова была особенность, которая бросалась в глаза в «правоверном» символизме, внедрявшем мотивы мглистые, неочерченные, колышущиеся. «Древний хаос, как встарь, в душу крался смятеньем неясным» (Андрей Белый). «В глухую ночь неясною толпой сбираются души моей созданья». «Тени какието смутно блуждают, звуки невнятные гдето звенят» (К. Бальмонт). «Я все уединенное, неявное люблю» (Зин. Гиппиус). Символизм первого призыва дорожил туманным, пригрезившимся, донесшимся из неведомых далей.

Непознаваемое почиталось субстанцией, душой, сокровенной сущностью подлинно современной поэзии.

Каково же было отношение адептов нового поэтического течения к неведомому и непознаваемому? Один из «синдиков» заявил, что, конечно, нужно всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками — таков принцип акмеизма. Это не значит, что он отвергал для себя право изображать душу в те моменты, когда она дрожит, приближаясь к иному; но тогда она должна, мол, только содрогаться.

Ответ более чем двусмысленный. Во всяком случае чрезвычайно нечеткий и неясный. В центральном программном пункте отмежевание от символизма было уклончивым и непоследовательным.

Если это бунт, то бунт на коленях.

Лирика Ахматовой питалась земными, каждодневными человеческими чувствами. Неведомое «иное», о котором столь многозначительно и благоговейно говорилось в символистских кругах, было для нее пустым звуком. И ее отчуждение от символизма не допускало никаких недомолвок.

Робки были теоретики акмеизма и по отношению к «символу». Они подчеркивали, что высоко ценят символистов за то, что те указывали на значение в искусстве символа, но в то же время не соглашались приносить ему в жертву прочие способы поэтического воздействия. Но ведь символисты никогда не переставали пользоваться этими «прочими способами»! Остальные утверждения в области стиля («акмеисты стремятся разбивать оковы метра пропуском слогов») не имели программного значения. И Блок, цитируя эти слова «манифеста», сопровождает их ядовитым примечанием! «...что, впрочем, в России поэты делали уже сто лет». Замечание вполне справедливое.

В акмеистских декларациях содержалось, однако, и вполне оригинальное положение. Повидимому, они расценивали его как искомое «новое слово» в поэзии. Действительно, русской поэзии оно никогда не было свойственно.

Речь идет об «адамизме». Таково было второе название группы, придуманное Сергеем Городецким (оно, впрочем, не привилось).

Адамизм — от имени Адама, первого человека на земле (по Библии) — означал прославление первобытного, «звериного» начала в человеке.

— И я, и Осип Мандельштам к адамизму относились весьма иронически, — говорила мне Анна Андреевна.

Вскоре ее начали раздражать утверждения вроде: «адамисты» немного лесные звери и во всяком случае не склонны отдать того, что в них есть звериного, в обмен на неврастению.

При самом отрицательном отношении к неврастении, нельзя выжать ни капли сочувствия к эпатирующим возгласам в честь «звериного». Однако это не было случайно вырвавшимся словом. Об этом можно судить по статье Сергея Городецкого «Некоторые течения в современной русской поэзии». Она была помещена в январском номере журнала «Аполлон» за 1913 год и расценена читателями как своего рода акмеистский манифест.

В ней попадаются здравые мысли: «За этот мир звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время, за нашу планету Землю». Но как расшифровывает их автор? «Первым этапом выявления этой любви к миру была экзотика. Как бы вновь сотворенные, в поэзию хлынули звери: слоны, жирафы, львы, попугаи с Антильских островов».

Знаменательной объявляется книга М. Зенкевича «Дикая порфира»: «Махайродусы и ящеры — доисторическая жизнь земли — пленили его воображение: ожили камни и металлы, во всем он понял скрытое единство живой души, тупого вещества».

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 63 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.