WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 63 |

Е. Добин

СЮЖЕТ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

ИСКУССТВО ДЕТАЛИ

Л.: Издательство «Советский писатель», 1981 г.

Сканирование:

Кафедра русской классической литературы и теоретического литературоведения Елецкого государственного университета http://narrativ.boom.ru/library.htm (Библиотека «Narrativ») narrativ@list.ru СОДЕРЖАНИЕ СЮЖЕТ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ ПОЭЗИЯ АННЫ АХМАТОВОЙ Литературный портрет Облик поэта … 4 В преддверии … 12 Сердце, опаленное любовью … 26 Время неспокойного солнца … 61 Громы войны … 78 На длинных волнах … 93 Голос памяти … 116 Угль, пылающий огнем … 127 У последней черты … 165 СЮЖЕТ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ Статьи Сюжет и идея … 168 Наблюдения и сюжет … 200 Сюжет и характер … 209 Виктор Шкловский — аналитик сюжета … 228 Сюжетное мастерство критика … 243 В природе искусства … ИСКУССТВО ДЕТАЛИ Деталь и подробности … Гоголь … Чехов … СЮЖЕТ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ ПОЭЗИЯ АННЫ АХМАТОВОЙ.

Литературный портрет ОБЛИК ПОЭТА Судьба наградила Анну Ахматову счастливым даром.

Ее внешний облик — «патрицианский профиль», скульптурно очерченный рот, поступь, взор, осанка — отчетливо и красноречиво выражал личность. Ее богатство, ее духовность.

Недаром создавали портреты Ахматовой многие художники — Н. Альтман, К. ПетровВодкин, Ю. Анненков, Модильяни, Г. Верейский, Н. Тырса, А. Тышлер, О. ДеллаВосКардовская, скульптор Н. Данько. II каждый из этих портретов посвоему красноречив и значителен.

Запечатлели ее облик и современникипоэты:

В начале века профиль странный (Истончен он ч горделив) Возник у лиры.

С. Городецкий. «Анне Ахматовой» Внешний портрет сочетался с психологическим: «Но, рассеянно внимая всем словам, кругом звучащим, вы задумаетесь грустно...» (Александр Блок. «Анне Ахматовой»).

Казалось бы, лейтмотив был найден. Но как только пытались его точно схватить и закрепить, чтото в портрете смещалось. Исподволь проскальзывало и угадывалось нечто иное, неясное, либо совсем неожиданное. Словно в лунном камне: оттенки, отблески, свечение прихотливо переливались, изменяясь.

Корней Чуковский вспоминает, как у Ахматовой «наметилась одна главнейшая черта ее личности: величавость. Не спесивость, не надменность, не заносчивость. а именно величавость...» К старости ее величавость ощущалась всеми. И теми, кто имел счастье ее знать годами. И теми, кто видел ее впервые. Последними, возможно, даже сильнее.

В начале 1943 года, по пути к фронтовому Геленджику, я и один писательморяк — оба мы служили военными корреспондентами на флоте — застряли на три дня в Ташкенте.

Спеша на вокзал, мы проходили тенистой малолюдной улочкой. Изза угла появились две женщины. Мы столкнулись с ними лицом к лицу.

В одной из них я узнал (по портретам) Анну Ахматову. Вытянуться в струнку, отдать честь по всем правилам (но не по обычному ритуалу, а истово, от души) было делом одной секунды.

Приличествовало ли здороваться с незнакомыми? Вероятно, нет. Подумал я об этом позже. В тот момент я действовал безотчетно.

Два года спустя — я уже был в штатском — в библиотеке ленинградского Дома писателя Ахматова зорко вгляделась в меня и припомнила эту встречу. «Я шла с Фаиной Георгиевной Раневской, мы поравнялись с двумя флотскими офицерами, один из них потом громко сказал: «Это Анна Ахматова». Фаина Георгиевна, кажется, была чуточку уязвлена. «В первый раз, — сказала она, — узнают не меня, а вас». Незадолго до того вышел фильм «Подкидыш», и Раневская была в зените популярности. Ее реплика: «Муля, не нервируй меня» — облетела всю страну.

Анна Андреевна пригласила меня к себе, в Фонтанный дом. Конечно, я робел и конфузился. И от смущения. непрерывно задавал вопросы.

Один из ответов мне запомнился навсегда.

Анна Андреевна рассказывала о своих поездках за границу до революции. Я спросил: встречались ли на ее жизненном пути гениальные люди? — Шаляпин, — ответила она, не задумываясь. — Во всех петербургских гостиных и салонах без умолку говорили о Шаляпине. Из какогото глупого снобизма (именно так Анна Андреевна и выразилась. — Е. Д.) я на его спектакли и концерты не ходила. В 1922 году Шаляпин уезжал за границу на гастроли. Шепотком поговаривали, что он вряд ли вернется. И меня убедили пойти на прощальный спектакль: «Больше его не увидишь». Давали «Бориса Годунова». Шаляпин появился на сцене, еще не начал петь. Только повел плечам, глянул царственно — и сразу стало видно: гений.

Слово «царственный» — в какомто ином, уводящем от обычного представления, в какомто возвышенном смысле — не раз приходило в голову всем, знавшим Анну Андреевну, особенно в последнюю пору ее жизни.

Но было важное отличие от Шаляпина.

Мы помним портрет, писанный Валентином Серовым, — ослепительно стройная фигура в изящнейшем фраке, как бы влитая во фрак. Кустодиевское знаменитое полотно: вознесенный над русской алмазной зимой, над радужной ярмаркой Федор Иванович — гигант в роскошной шубе с отворотами. Картину Головина «Шаляпин в роли Бориса Годунова» — истерзанный тяжкой скорбью, но возвышающийся над всем окружающим властитель в парче и золоте, в бармах Мономаха.

Ахматова не нуждалась в обрамлении обстановки и одеяния. Она была царственно проста и на некрашеной садовой скамейке, и в обшарпанном старомодном кресле в своей тесной комнате на литфондовской даче в Комарове с более чем скромным — чтоб не сказать бедным — убранством.

Там она приняла — холодно и стоя — некую литературную персону, у которой были все возможности, но не было охоты отстоять одного обиженного литератора. Ахматова имела на это нравственное право. Она утвердила его еще в первые годы революции, когда царственно звучным голосом отлучила белую эмиграцию от России.

Мне голос был. Он звал утешно, Он говорил: «Иди сюда, Оставь свой край глухой и грешный, Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою, Из сердца выну черный стыд, Я новым именем покрою Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно Руками я замкнула слух, Чтоб этой речью недостойной Не осквернился скорбный дух.

«Мне голос бил. Он звал утешно…» И еще:

Но вечно жалок мне изгнанник, Как заключенный, как больной.

Темна твоя дорога, странник, Полынью пахнет хлеб чужой.

«Не с теми я, кто бросил землю…» Вероятно, нелегко дались поэту эти строки, направленные против людей своего прежнего, близкого круга. Но она не могла их не сказать, — и мужественно сказала. Беглецам из революционной России Анна Ахматова бросила в лицо слова осуждения и разрыва.

И совсем иная, повелительная поступь почуялась читателю у будто уединившегося, будто ушедшего в себя поэта...

Борис Михайлович Эйхенбаум то ли в 1945м, то ли в начале 1946 года делал доклад (кажется, в ленинградском Доме кино) о поэзии Ахматовой. Присутствовала и Анна Андреевна. Слушала внимательно, но так, словно речь шла не о ней.

Борис Михайлович обладал даром изящного глубокомыслия. Говорил всегда увлекательно, блестяще и очень легко. На этот раз мне показалось, что речь его текла не совсем свободно, как будто преодолевая некие внутренние тормозы.

На обратном пути после доклада я в осторожной форме сказал про это. Борис Михайлович не возражал. Да, говоря об Ахматовой в ее присутствии, он испытал необычное смущение.

И, как бы впервые формулируя это перед самим собой, он добавил: — К Анне Андреевне у меня совсем особое отношение: я благоговею перед ней.

При всей приветливости и расположенности Анны Андреевны, в начале знакомства меня стесняло естественное ощущение огромной дистанции. Оно умножалось разницей поколений, дальностью круга, из которого я пришел: глухая провинция, гражданская война, преподавание политэкономии. (Впоследствии мне казалось, что эта дальность и вызывала любопытство и заинтересованность Анны Андреевны.) Но в особой душевной настроенности Б. М. Эйхенбаума разница возрастов уже не играла никакой роли (он также начал печататься в десятых годах). И круг был близкий — литературный, петербургский. Тем не менее и он, авторитетный ученый, автор ценной работы об Ахматовой, и я, рядовой литератор, одинаково чувствовали ее духовную значительность, обаяние ее личности, нравственный ореол.

Проницательный взгляд, величавость — все излучало благородство, собранность духа, высшее человеческое достоинство. (Думаю, ни один криводушный человек не смог бы выдержать ее прямого взгляда.) Известный польский писатель Казимеж Брандыс встретился с ней в 1964 году в Сицилии, на сессии Европейского сообщества писателей. Ахматовой должны были вручить литературную награду «ЭтнаТаормина». В ее честь состоялся вечер: она читала свои стихи порусски, зарубежные поэты читали переводы из ее поэзии.

«В этот вечер она улыбалась благосклонно, захваченная волной почестей со стороны поэтов. Когда за ее спиной встал молодой ирландец, Ахматова повернула голову. Она хотела увидеть поэта, не только слышать. Это был жест владетельной особы, находящейся в добром расположении духа».

Брандыс пишет даже: «Она показалась мне такой сильной, что в гневе смогла бы, кажется, своими пухлыми ручками сломать подкову».

К этому времени Анне Андреевне исполнилось 75 лет. Она уже перенесла три инфаркта, сердце было непоправимо надорвано.

Метафора — «сломать подкову» — разумеется, передавала ощущение не физической, а огромной нравственной силы.

Неизменной была нелюбовь Анны Андреевны к многозначительности, отвращение к ненужно громким словам, позе, котурнам. С ней хотелось делиться самым заветным, долго вынашиваемыми мыслями. Но можно было вести и легкий, непритязательный разговор. Она любила шутку и охотно шла ей навстречу.

Гордость и простота на редкость гармонично сливались, Простота не была показной, гордость — кичливой.

Когда я сказал Анне Андреевне, что хочу писать о ней, она живо спросила:

— А о моем туберкулезе вы напишете? Я поспешно ответил: «Да, да, конечно» (хотя совершенно об этом раньше не думал).

— Почемуто критика не обратила на это внимания.

В самом деле, омраченные болезнью строки шли вереницей из года в год, от сборника к сборнику: «Чтобы мне легко, одинокой, отойти к последнему сну». «Я места ищу для могилы. Не знаешь ли, где светлей?» («Вечер», 1912).

«От подушки приподняться нету силы». «Мертвой, думал, ты меня застанешь». «Умирая, томлюсь о бессмертьи» («Четки», 1914).

«И я, больная, слышу зов, шум крыльев золотых». «И глядит мне в глаза сухие петербургская весна. Трудным кашлем, вечерним жаром наградит по заслугам, убьет» («Белая стая», 1917).

«Мой румянец жаркий и недужный». «Как страшно изменилось тело, как рот измученный поблек! Я смерти не такой хотела, не этот назначала срок» («Подорожник», 1921).

«Как щеки запали, бескровны уста, лица не узнать моего» («Anno Domini», 1921).

Картина чрезвычайно ясная, можно даже сказать клиническая. Недужный румянец. Запавшие щеки. Трудный кашель. Вечерний жар. Петербургская весна, гибельная для чахоточных.

Да и сказано это было прямыми словами: «...но когти, когти неистовей мне чахоточную грудь, чтобы кровь из горла хлынула поскорее на постель, чтобы смерть из сердца вынула навсегда проклятый хмель» («От любви твоей загадочной...»).

От Анны Андреевны я узнал, что все дети в семье были поражены туберкулезом. Две сестры — Ия и Инна — пали жертвой чахотки: одна умерла в девятнадцатилетнем возрасте, другая — двадцати семи лет.

Детство, юность, молодые годы были омрачены долго не отступавшей болезнью. Еще в 1925 году Анна Андреевна (вместе с женой Осипа Мандельштама Надеждой Яковлевной) лечилась в пансионе Зайцева в Детском Селе. «И я, и Надя были тяжело больны, лежали, меря ли температуру, которая была неизменно повышенной, и, кажется, так и не гуляли ни разу в парке, который был рядом», — вспоминала Анна Андреевна.

Я не придал тогда особого значения вопросу. И только потом понял, что речь шла не о простой биографической подробности. Она важна для понимания духа ее ранних стихов.

Ахматова начала печататься в десятых годах. В тот период, в промежутке между двумя революциями, было достаточно распространено ультрапессимистическое поветрие. Не печаль, грусть, скорбь — естественные струи живой поэзии, — а глухой уход во тьму безнадежности. И возвеличение этой безнадежности, упоенность отчаянием. Стали модными кладбищенские мотивы, болезненное воспевание небытия, смерти.

Сюда вплеталась и непритворная человеческая боль, отдавалась подчас подлинно гражданская скорбь. Вспомним «Пепел» Андрея Белого:

Над откосами косами косят, Над откосами косят людей — отголосок тяжелой и страшной столыпинской поры.

Но на первом плане оказывались не истинные горести, а литературное кокетничанье ими. Пессимизм стал ходкой валютой. Ее легко разменивали на мелкую монету штампов.

Когда Ахматова писала:

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 63 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.