WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

3. СВОБОДА И НЕСВОБОДА В ОБЩЕСТВЕННОМ СОЗНАНИИ РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Рассмотренные выше схемы социальной структуры возни­кали в кругах образованных людей и выражали взгляды господствующего класса, преимущественно церкви, кото­рая посредством проповеди старалась внушить эти идеи простонародью. Однако крестьяне имели и собственные представления об общественном устройстве и месте, зани­маемом ими. Особенно важной для той части общества, которая в изучаемый период втягивалась в зависимость от крупных землевладельцев, была идея свободы. Этот аспект мировоззрения свободных людей запечатлели запи­си обычного права, и прежде всего так называемые вар­варские правды.

Варварское общество представляло собой довольно расчлененную социальную структуру. Принадлежность то­го или иного лица к знати, рядовым свободным или за­висимым выражалась не только в его материальнохозяй­ственном положении, в отношении к средствам производ­ства и в обладании или отсутствии у него определенных прав, — она была связана и с мировоззрением и социаль­ным поведением. Поскольку индивид, по существу, еще не выделился из органической наследственной группы — круга родства, большой семьи, патронимии, — постольку происхождение детерминировало весь его образ жизни. Понятия «родовитость», «благородство», «чувство рода» были неотъемлемой и существенной стороной его самосоз­нания. Повышенный интерес к генеалогии, знание родо­вых преданий, естественные для стадии, когда история сводилась к мифу и к родословной (обычно смешивавшим­ся воедино), служили показателями большой чуткости людей варварского общества ко всему, что касалось их статуса, — чуткости, которую сохранит и феодальное об­щество. Точно так же и вергельдные градации, зафикси­рованные в варварских правдах, служили мерой оценки общественной значимости лица, рода и семьи; шкала вергельдов предусматривала, например, повышение размеров сумм, которые в случае правонарушения должны были платить лица знатного происхождения. Однако эта шкала, повидимому, представляла социальные градации варваров в упрощенном виде — в действительности они были намно­го более дробными, отражавшими очень развитое чувство родовой принадлежности. Сказанное относится не к одной только знати: в среде широкого слоя рядовых свободных существовали многоразличные оттенки свободы, происхож­дения, достоинства. Это явствует, в частности, из чрезвы­чайно развитой и гибкой терминологии скандинавских памятников Раннего Средневековья, которая ближе пере­дает сознание членов варварского общества, нежели ла­тинская терминология континентальных «варварских правд».

В варварском обществе существовала резкая грань между свободнорожденными и несвободными, так что ее преодоление было либо невозможно, либо крайне затруд­нено. Брак свободного с рабыней влек порабощение пер­вого или даже карался смертью — такое сожительство порочило свободу. Освобождение раба не превращало его в равного по статусу свободнорожденным людям; он пере­ходил в разряд людей с ограниченными правами, и лишь по истечении нескольких поколений потомки вольноотпу­щенников могли в известной мере приблизиться к пол­ностью свободным, однако память об их былой несвободе сохранялась. Это отношение оставалось живучим и в более позднее время. Автор «Жизнеописания Людовика» Теган, обращаясь к архиепископу Эбо Реймсскому, происходив­шему из королевских рабов, писал: «Государь сделал тебя свободным, но не благородным, ибо сие невозможно» (118, с. 157).

Все это — симптомы обостренного чувства высокого достоинства, сознания наследственной родовой свободы и полноправия члена варварского общества. В представле­нии варваров, личные качества человека свободного рода и раба — несопоставимы: от первого естественно ожидать благородства поступков, мужества, неустанной заботы о поддержании своей личной чести и чести рода (что, соб­ственно, было одно и то же); второй, с точки зрения сво­бодных и знати, — подл, вероломен, труслив и достоин лишь презрения или жалости. Верный и мужественный раб, честно и бесстрашно служащий своему господину, восхвалялся как уникум. Франкский историк Нитхард, осуждая знатных господ, участвовавших в усобицах IX в., писал: «Они были неверны данному ими слову, подобно простым рабам» (109, с. 30 и след.). Подобные оценки отражали глубокую укорененность в сознании людей Ранне­го Средневековья представлений о взаимосвязи социальных и нравственных различий между рабами и свободными. В этой моральной атмосфере формировались характеры и закреплялось традиционное деление на эти две противо­положные категории.



Однако уже в начальный период существования вар­варских королевств на территории завоеванной германца­ми Римской империи в источниках находят отражение более нюансированные социальные градации. Видимо, рас­членение общества на свободных и рабов не способно было выразить реальный спектр общественных отношений, и в глазах как законодателей, так и хронистов населе­ние делилось на «знатных», «благородных», «лучших», лю­дей «среднего состояния» и «малых», «низших», «небла­городных», «худших». Все эти и подобные термины имели оценочный характер: в них признаётся существование «лучших» и «худших» в среде свободных. Возможно, что среди «низших», социально неполноценных, упоминаемых хронистами, встречались и люди рабского положения, ибо как простые свободные, так и несвободные или зависи­мые одинаково противостояли знатным и благородным, сливаясь в «чернь», «плебс», «незначительное простона­родье». Такие оценки могли относиться к имуществен­ному, правовому, сословному статусу, но они имплицит­но содержали в себе также и моральную характерис­тику.

Тем не менее сознание противоположности свобод­ных и рабов удерживалось в раннефеодальный период и тогда, когда на практике она уже начала стираться — вследствие социальной деградации массы свободных, ока­зывавшихся в личной и материальной зависимости, а рав­но и в результате освобождения рабов, которые превра­щались в таких же держателей земли, как и многие свободные. И те и другие были людьми подвластными. Однако в разных странах изживание рабства шло неоди­наковыми темпами, поэтому и преодоление представлений о лежащей в основе социальной структуры оппозиции «свободный — раб» происходило в разное время. Во Фран­ции скорее, чем в Англии (не говоря уже о Скандинавском Севере), вырабатывалось новое отношение к статусу за­висимого крестьянина: признаки рабства и свободы, сме­шиваясь, перешли в новое качество. Термин colonus, пер­воначально обозначавший людей лишь одного слоя за­висимого населения, затем утрачивает свою определен­ность, — отныне он применяется и к крестьянам, которые сохраняли элементы личной свободы, и к посаженным на землю рабам.

В одном из капитуляриев Карл Великий (или его писец) повторяет формулу римского права, знавшего де­ление общества лишь на свободных и рабов, — не су 2—175 ществует никаких иных людей, кроме как свободные и рабы2. Возможно, такой взгляд на социальную структуру был удобен представителям власти, однако ни в коей мере не отражал действительного положения в Каролинг­ском государстве, под властью которого жили «люди раз­личного состояния» (11, I, № 154). «Полная» свобода и «окончательное» порабощение были не более чем двумя крайними полюсами, между которыми располагались бес­численные градации. Четкое противопоставление свобод­ных рабам, существовавшее как в античном, так и в вар­варском обществе, в период генезиса феодализма не исчез­ло, но отчасти размывалось, уступая место социальноправовой пестроте. Насколько традиционное противопос­тавление свободных и рабов уже не соответствовало реаль­ности раннефеодального общества, вероятно, лучше всего явствует из завещания второй половины VIII в., где упо­мянута передача церкви двух рабов (servos), из коих «один свободный, а другой раб» (unus est liber et alter servus), или из клюнийской грамоты XI в., оформившей дарение виллы «с рабами и рабынями (cum servis et ancillis), проживающими в этом наследственном владении... будь то свободные, будь то рабы» (sive sint liberi, sive sint servi) (93, с 337338). Английский король Кнут сетовал в на­чале XI в. на стремление лордов представлять своих под­чиненных то свободными, то несвободными, как им забла­горассудится.

Произвол феодалов? Стирание былой социальноюри­дической противоположности рабов и свободных? Несом­ненно. Возникает, однако, вопрос: как осознавались сами­ми этими «свободными рабами» или «несвободными сво­бодными» такие сдвиги в их статусе? К сожалению, ана­лиз подобных явлений именно как фактов общественно­го сознания крайне труден: об идеологической и социаль­нопсихологической стороне проблемы наши источники молчат.





Вряд ли можно, однако, сомневаться в том, что раз­мывание грани между рядовыми свободными и рабами сопровождалось глубокими мировоззренческими сдвига­ми. Если в предшествующую эпоху представления о сущ­ности свободы и несвободы были вполне определенными и четкими, то в период переходный к феодальному строю они все более трансформировались. Текучесть и неустой­чивость социальной терминологии Раннего Средневековья указывает на эти сдвиги в истолковании традиционных понятий и стоявших за ними ценностей. То обстоятельст во, что в памятниках начиная со времен Каролингов «людьми короля» или «людьми церкви» («людьми» того или иного святого) именовали равно и свободных держа­телей земли и несвободных, говорило само за себя. Быв­ший свободный, превратившись в зависимого держателя, со временем исключался из системы публичноправовых связей, не посещал более народного собрания, не нес воин­ской службы, был подсуден своему господину, который мог подвергать его, подобно рабу, телесным наказаниям. Ясно, что у людей, хранивших память о своих полноправ­ных и независимых предках, сознание утраты свободы вызывало острые отрицательные эмоции. Об этом мы уз­наем из источников нечасто. Но, например, цитированный выше Теган писал, что посланцы императора Людовика Благочестивого «нашли бесчисленное множество людей, которые были удручены отнятием их отцовского наследст­ва либо свободы» (118, с. 157).

Проповедуя смирение и перенося всю проблематику свободы из социальнополитического плана в спиритуальный, церковь отчасти способствовала разрядке этих конф­ликтов, поскольку побуждала простонародье принять его новое положение как должное и отвечающее воле творца, но, разумеется, эта перестройка общественного сознания была длительным и сложным процессом. Христианизация наталкивалась на иные идейные традиции. Стремясь из­бавиться от гнета и социальной приниженности, крестьяне осмысливали свой протест и бунт в категориях возврата к языческой вере, к «древнему порядку» (саксонские стеллинги, выступавшие в 40е гг. IX в. против собственных и франкских господ), к «праву святого Олава» (норвеж­ские биркебейнеры — повстанцы, которые примыкали к противникам опиравшихся на знать и церковь монархов; последняя четверть XII в.) либо к «законам Эдуарда Испо­ведника» (английские крестьяне в канун Нормандского завоевания 1066 г.).

В то время как сами крестьяне (или по крайней мере их часть) еще продолжали осознавать себя свободными (заявляя об этом в судах, где они отстаивали свой при­рожденный статус, и провозглашая во время восстаний свободу и равноправие со знатью), господствующий класс рассматривал их уже в качестве несвободных: в цитирован­ной выше поэме Адальберона «трудящиеся» приравнива­ются к сервам, тогда как «свободными» названы лишь знатные («те, кто молятся» и «те, кто сражаются»). Это расхождение в истолковании положения крестьянства бы 2** ло в период Раннего Средневековья и оставалось в даль­нейшем одним из источников острых социальных конф­ликтов.

4. ОЦЕНКА КРЕСТЬЯНСКОГО ТРУДА Оценка крестьянского труда в раннефеодальном обществе была противоречива, но в целом сравнительно низка. Ведь, вопервых, Средневековье в этом отношении получило не оченьто благоприятное наследство от предшествовавшей формации, а, вовторых, в обществе, возглавляемом воен­ной и церковной аристократией, труд неизбежно был от­теснен на периферию общественной жизнедеятельности и осмысления действительности.

В античности труд не считался добродетелью и неотъ­емлемым атрибутом жизни: человек был homo politicus по преимуществу. Позднеантичная цивилизация не приз­навала высокого достоинства физического труда. Термин negotium («дело», «занятие», «труд») имел также значение «досада», «неприятность»; это слово было производным от otium («досуг», «покой», «спокойная жизнь») и выражало отрицание этого понятия. К концу античной эпохи и за­нятие земледелием уже не относили к числу гражданских добродетелей, как это было в более патриархальный пе­риод, во времена Цинцинната. В эпоху Империи в кругах господ представление о прирожденной низости людей, за­нятых физическим трудом, было общепринятым, хотя не­которое распространение получили учения киников, Се­неки, Эпиктета, пытавшихся преодолеть это негативное отношение к труду. Высокое уважение труд находил лишь в среде самих трудящихся.

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.