WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||

роли поэзии говорится в более высоких выражениях, чем в эпоху Цице­рона. Это подтверждается и другими произведениями: например одами к Вакху того же Горация (III, 25 и II, 19), патетически представляющими поэта в состоянии божественного вдохновения, или одой к богослужеб­ному хору (III, 1), представляющей поэта жрецом Муз при исполнении священнослужительских обязанностей.

В поэтическом языке утверждается новое слово для обозначения поэта: vates, «вещатель», «пророк». У него своеобразная история23. Оно притязало быть синонимом слова poeta c древнейших времен; но Энний, утверждая в Риме «цивилизованную» поэзию по греческому образцу, решительно отверг его: vates для него — первобытные колдуны («Анна­лы», фр. 232) и шарлатанствующие гадатели («Теламон», фр. 272); у Лукреция оно сохраняет отрицательный оттенок, в эклогах Вергилия и эподах Горация впервые освобождается от него (в частности, в программ­ной концовке 16го эпода: vate me), в одах Горация становится господ­ствующим самоназванием; а затем наступает семантическая инфля­ция — Овидий уже употребляет это слово без разбора и по высоким, и по низким поводам. Не исключено, что реабилитации понятия vates спо­собствовала пропаганда культа Аполлона, покровителя Августа, и от­крытие его палатинского храма в 28 г. Так на смену поэту — скромно­му служителю театральной толпы или собственного патрона, на смену поэту — досужему любителю, сочиняющему для собственного удоволь­ствия, является поэт в новом образе — вдохновенного пророка, посредни­ка между обществом и божеством.

Но этот образ не безоговорочен. В той же «Поэтике» Горация тот же отрывок о божественной цивилизующей миссии поэта, потомка Ор­фея, имеет неожиданное продолжение. Ставится вопрос, что важнее для поэта — дарование или наука, ingenium или ars; естественно, ожидается ответ: «дарование, вдохновение» (еще Цицерон, говоря об импровизато­ре Архии, со вкусом восхвалял поэта именно как носителя божествен­ного духа); но нет, ответ дается компромиссный, в традициях школьной эклектики: «ни усердие без природных данных, ни дарование без ис­кусства ничего не дают» (408—411; это подготовлено таким же комп­ромиссом и в другом вопросе, «пользой или наслаждением служит по­эзия обществу? — и пользой, и наслаждением: пользой старшим, развле­чением молодым», 333—346). А затем следует предостережение про­тив крайностей, и вот это предостережение вдруг оказывается очень од­носторонним: об опасностях педантского увлечения наукой ни слова, а об опасностях увлечения вдохновением — целая картина, карикатур­ный образ безумного поэта, служащий незабываемой концовкой «Поэ­тики» (453—476; ср. 295—300). Причину этого называет сам Гораций, и причина эта социального характера: когда поэзией занимаются 23 Это — тема центральной главы в книге: Newman J. К. Augustus and the new poetry, ch. 4. The concept of vates.

люди знатные, богатые и досужие, то им лень тратить силы на серьезное изучение этого дела и в то же время очень легко окружить себя льсте­цамиклиентами, готовыми восторгаться каждым их словом (366—384, 419—437). В послании к Августу (102—117) Гораций заглядывает в социальные причины этих культурных явлений еще глубже: некогда римское общество было поглощено хозяйственными делами, negotium'oм, а теперь, когда заботу о державе принял Август (1—4), у всех явился досуг, otium, и на этом досуге народ бросился сочинять стихи: «все мы, учен, не учен, безразлично, кропаем поэмы» (117). Длинный перечень неведомых нам поэтов, приятелей Овидия («Письма с Понта», IV, 16), может быть иллюстрацией к этим словам старшего поэта. Образ поэта начинает раздваиваться: духовно он пророк (или притязает быть тако­вым), а в быту он может оказаться посмешищем.

Житейская среда писателя тоже меняется. Кружковая жизнь ос­тается, но в ее этикете выступают иные черты. Самым знаменитым средоточием литературной жизни на переходе от Республики к прин­ципату был кружок Мецената. Он складывается в 40—37 гг., рассыпается, повидимому, после 23 г. (заговор Мурены, свойственника Мецената, и охлаждение к Меценату Августа) и 19 г. (смерть Вергилия); умер Меце­нат в 8 г. до н. э.

Меценат, имя которого стало нарицательным уже через сто лет (ко времени Марциала)24, был очень показательной фигурой именно по своему отношению к otium и negotium: всадник, никогда не занимавший ника­ких должностей, «человек поистине неусыпный, зоркий и деятельный, когда дело требовало усердия, но при малейшей возможности отстра­ниться от дел расслаблявшийся в досуге и неге пуще всякой женщины» (Веллей, II, 88; ср.: Тацит, «Анналы», XIV, 53 — о меценатовском otium peregrinum; Меценат добивался от Августа возможности жить в Риме как бы находясь в отлучке). Традиционное отношение к «делу» и «до­сугу» здесь как бы вывернуто наизнанку: нормальное состояние чело­века — otium, передышки в нем — negotium; чтобы это оправдать, такой otium тоже представлялся как служение высокой цели. Этим оправда­нием оказывалось покровительство поэтам: сам Меценат писал манер­ные стихи в бытовой и ученой неотерической традиции, но покрови­тельствуемых поэтов побуждал к высоким темам, и подчас настойчиво (baud mollia iussa, «нелегкое твое повеление», называет Вергилий тему «Георгик» и продолжает: «без тебя не посягает ум ни на что высо­кое...». — «Георгики», III, 41—42).

Кружок Мецената был наследником обеих миновавших эпох — и таких кружков, которые мы представляем себе при Сципионе и Лута 24 К сожалению, эта важнейшая для социальной истории римской поэзии фигура не исследована удовлетворительно ни в популярной брошюре: FougniesA. Месёпе. Bruxelles, 1947, ни в отвлеченных психологических реконструкциях: AndreJ. M. Месёпе. Р., 1967.

ции Катуле, и таких, которые мы видели при Кальве и Катулле. Отно­шения между главой и членами кружка в первую эпоху были иерархи­ческиклиентские, во вторую равноправнодружеские; в кружке Меце­ната они наложились друг на друга, и притом не без противоречий. Социальное положение новых поэтов часто бывало ниже среднего: Вер­гилий — сын мелкого крестьянина из поденщиков, Гораций — внук вольноотпущенника, Проперций (и, видимо, большинство других) — из всадников, разоренных конфискациями 42 г. Разница положения меж­ду ними и Меценатом чувствовалась: Меценат мог писать Горацию дру­жеские стихибезделки в панибратском стиле Катулла и с реминисцен­циями из него («Если пуще я собственного брюха не люблю тебя, друг Гораций...», — Светоний. «Гораций», 2), Гораций же мог писать Меце­нату лишь возвышенно («Меценат, великая моя краса и оплот, если без­временная сила похитит тебя, половину моей души, то зачем мне жить другою...». — «Оды», II, 17; высокопарен даже нарочитовульгарный эпод 3).

Конфликт между дружескими и клиентскими отношениями пока­зательнее всего выступает в послании I, 7: Меценат подружески просит Горация приехать к нему из подаренного им, Меценатом, имения. Гора­ций принимает просьбу друга за приказ патрона, отвечает отказом и пишет, что ради своей независимости он готов отказаться и от имения. В целом Меценату, кажется, удалось поддержать в своем кружке тра­дицию неотерической дружбы или игры в дружбу.

Во втором литературном центре этого времени, кружке Валерия Мессалы, этого не было, и старинные клиентские отношения между гла­вой и членами кружка чувствовались сильней: панегирик Мессале из тибулловского сборника трудно представить себе в устах Горация или Проперция. Причиною этого (по крайней мере, отчасти) было то, что Мессала не был частным otiosus'oм, как Меценат, а напротив, был од­ним из главных деятелей сената: к досужему покровителю досужий поэт еще мог обращаться подружески, но к покровителю — государ­ственному мужу досужий поэт мог обращаться только снизу вверх.

Это напоминает нам, что формы высокого отклика поэзии времени Августа на современные события — символический эпос Вергилия, проэетическая лирика Горация — были совсем не такими самоподразумевающимися, как кажется. Наряду с горациевской концепцией «цель поэзии — связывать людей с богами» продолжала существовать и цицероновская концепция, гораздо более общедоступная: «цель поэзии — славить доблесть великих мужей и тем самым всего римского народа». Спрос на панегирическую поэзию традиционного образца («воспевание побед») продолжался и даже усиливался. Варий, старший из поэтов Меценатова кружка, написал панегирик Августу (из которого Гораций цитирует два стиха в послании I, 16, 27—28). Сам Вергилий в «Георгиках» (III, 46—47), задумывая новую поэму, писал: «Скоро пре пояшусь я воспевать жаркие битвы Цезаря и нести хвалу ему в даль­ние века...», а Проперций (II, 34, 61—66) уточнял это намерение: «Вер­гилию, ныне воспевающему битвы Энея... любо петь победные корабли Цезаря при Фебовом Акции...». Иными словами, и здесь намечалась панегирическая поэма обычного типа, и потребовалось немалое творче­ское усилие, чтобы свернуть с проторенного пути.

Судя по всему, такой прямолинейный подход к задачам поэзии поддерживался самим Августом: из светониевской биографии Гора­ция мы знаем, как Август «поручил» Горацию прославление ретийских побед Тиберия и Друза и как требовал от поэта послания, обращенного лично к нему. Едва ли не этим вкусам Августа мы обязаны и любо­пытнейшим отголоском официозной критики, донесенным до нас бес­хитростным Веллеем (II, 36): «Лучшие поэты нашего времени — Вер­гилий и Рабирий», — этот Рабирий, видимо, автор именно поэмы о побе­де лад Антонием при Акции (см.: Сенека. «О благодеяниях», VI, 3, 1), в глазах Августа имел заведомое право стоять наравне с Вергилием. Ни­чего удивительного здесь нет — Август держался тех же привычных взглядов, что и Сципион и Цицерон. Удивительнее то, что Меценат был более чуток, дозволял «своим» поэтам больше свободы и гибкости и едва ли не оберегал их от прямого давления Августа. Вместо прямого панегирика в кружке Мецената разрабатывался косвенный панегирик, recusatio, поэзия отказа (по Каллимахову образцу)25: «Мне ли воспевать твои подвиги, и такието, и такието? нет, мой слабый дар уместен лишь для стихов о любви и пр.; но скоро и я воспою такието и такието деяния...». Здесь домысливать панегирические восторги предоставля­лось собственному воображению читателя, и это давало художествен­ный эффект куда более тонкий, однако не всем доступный. Поэзия, обес­смертившая Августа, создавалась не по его заказу, а во многом вопреки ему, — об этом не следует забывать.

Понятно, что такое состояние поэзии, когда общественное настрое­ние выливается в хвалу государственной власти вопреки вкусам самой этой власти, — такое состояние может быть лишь непродолжительным. Поэзию эпохи Августа создало то поколение, которое выросло до Авгус­та, в эпоху гражданских войн, и приветствовало его как спасителя; оно сошло со сцены вместе с Горацием и Меценатом, около 8 г. до н. э. Дальше пути поэзии разошлись. Вергилий остался достоянием школы, окаменевая в канон. А массовая поэтическая деятельность пошла по путям наибольшего спроса и наименьшего сопротивления: с одной сто­роны — как прямой отклик на современные события в виде панегири­ческой поэмы (Рабирий, Корнелий Север, Альбинован Педон), с другой стороны — как прямой уход от современности в виде ученой мифологи­ческой поэмы (Туск, Камерин, Луп, Ларг, Тринакрий, Кар, Тутикан и про 25 См.: Wimmel W. Kallimachos in Rom. Wiesbaden, 1960; Williams G. Tradition and originality..., p. 102, 557.

чие во главе, конечно, с тем самым Овидием, которому мы обязаны этим перечнем эфемерных знаменитостей в «Письмах с Понта», IV, 16). Энний когдато свою «Летопись» начал мифом, а кончил панегириком; теперь эти два полюса разъединились окончательно. Ни панегиричес­кие, ни мифологические поэты ранней империи не сохранились для потомства: в историю литературы вошли не они, а экспериментатор Лукан, обличитель Ювенал и ироник Марциал.

Таков был путь становления римской поэзии — от долитературного периода до времени Империи, когда место поэзии в римской культу­ре уже ничем не отличалось от места поэзии в эллинистической грече­ской культуре; дальнейшее развитие их пошло уже параллельно.

Поэзия была детищем otium'a, досуга: сперва досуга праздничного, предоставляемого толпе, потом досуга будничного, доступного имущим, потом досуга всеобщего, чудом достигнутого после гражданских войн, и наконец, досуга самоподразумеваемого, которым будет питаться поэзия Империи.

На первом этапе это была поэзия для масс, но не для знати; на вто­ром — для образованных верхов, но не для масс; на третьем, недолгом, — для всего общества; на четвертом, в эпоху Империи, это была поэзия для поэзии, живущая уже больше инерцией, чем спросом.

Средствами распространения этой поэзии были сперва сцена и шко­ла; потом — книга в частном потреблении; потом — библиотеки, реци­тации и книготорговля в Риме; а в эпоху Империи — то же самое в повсеместном масштабе.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.