WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

сандрийским образцам), не имеющие никакого отношения к res romana (это не negotium, a otium!) и предназначенные лишь для щегольства соб­ственной ученостью и вкусом в кругу равных ценителей. Мифология давно разрабатывалась в римской поэзии (на ней держался жанр трагедии), но до сих пор эти произведения рассчитывались на публику, не читавшую греческих образцов, а теперь — именно на тех, кто может оценить точность передачи или изящество отклонения от подлинника. Противопоставление нового эпоса старому было программным: когда Катулл (№ 95) прославляет «Смирну» своего друга Цинны, то не упус­кает случая попутно выбранить поэтаанналиста Волузия и припомнить александрийскую неприязнь к большому эпосу Антимаха. Не об­ходилось без неувязок: культ аристократической небрежности импро­визированных «безделок» (Катулл, № 50) не согласовывался с культом ученой усидчивости над трудными поэмами, и стихотворцам приходи­лось менять маску на ходу. Новомодным эпосом развлекались не толь­ко такие откровенные эстеты, как Катулл и Цинна с их друзьями: Цице­рон, порицатель этих «подголосков Евфориона» («Тускуланские беседы», Ш, 45), в молодости написал и «Главка», и «Альциону», и перевод Арата, высоко почитаемого в Александрии.

Новомодный эпос не обязательно был сжат и темен: к его потоку принадлежали и перевод «Аргонавтики» Варрона Атацинского, и даже, возможно, перевод «Илиады» Матия. Крупнейшим художественным достижением в этой области осталась поэма Лукреция «О природе ве­щей»: ее дидактическое содержание подсказано эллинистической мо­дой, ее языкотворческие эксперименты — вполне в духе современниковнеотериков, круг ее читателей — заведомо узкий и избранный, по­святительные обращения к Меммию свободны от клиентской комплиментарности, а исключительной силы пафос, не имеющий равных в греческой поэзии, — это пафос отвращения к общественной жизни, эпикурейского ухода от negotium к otium. Парадокс: эпикурейство больше все убеждало избегать страстей, а Лукреций проповедовал его в поэме со Страстностью, которая стала знаменитой. Это — от несовпадения куль­турных традиций: в философии его образцом был Эпикур, а в поэзии — старый Эмпедокл, в Греции почти забытый.

В предыдущем периоде существования римской поэзии она не была включена в житейские темы: ни историкогероический эпос для шко­лы, ни мифологические и вымышленные сюжеты для сцены не имели никаких точек соприкосновения с повседневной римской действитель­ностью. Только освоение «досуга» позволило ей обратиться к современ­ному римскому материалу во всей его широте. Но оно же придало этому обращению известную односторонность — «досуг» противополагался «делу», и поэзия досуга оказывалась критической по отношению к «делу». Греческая эллинистическая поэзия в подавляющем большинстве образ­цов была безмятежной; подражающая ей римская поэзия II—I вв. — вы зывающе воинствующей. Сатира с самого начала берет своим материа­лом худые стороны человеческой (т. е. общественной) жизни: «О, заботы людей, о сколько в делах их пустого!» (Луцилий, фр. 9). Сатирик смот­рит на общественную жизнь извне, как досужий посторонний человек; по существу, таков же и Лукреций, предлагающий эпикурейцу смотреть на жизнь, как на бурное море с достигнутого берега (II, 1—14). Но для сатирика носитель худого — все же третье лицо, «он». В лирике, выде­лившейся из сатиры, положение сложнее. Здесь также сколько угодно инвектив против третьих лиц — сборник Катулла пестрит такими бран­ными стихотворениями. Но наряду с этим Катулл столь же готовно приписывает такие традиционные недостатки, как распущенность, лег­комыслие, тщеславие и пр., самому себе, выставляет их напоказ, брави­рует ими; для него носитель худого — не только «он», но и «я» (ср. державинское: «Таков, Фелица, я развратен, но на меня весь свет по­хож...»). В какой мере это было подготовлено самоописаниями Луцилия, не совсем ясно; во всяком случае, непривычных читателей это вводило в большой соблазн, и отсюда являлась неприязнь к неотерикам со стороны такого судьи, как Цицерон. Этот антиобщественный пафос поэзии, выворачивающей наизнанку все традиционные римские ценно­сти, противостоял общественному пафосу прозы Цицерона, Цезаря и Саллюстия: литература по формальному и по идейному признаку дели­лась пополам взаимодополняющим образом.

Перемена общественного отношения к поэзии и вызванная ею пе­рестройка жанровой системы, т. е. представление о поэзии как заполне­нии культурного досуга и выдвижение на первый план «досужих» жан­ров, — все это меняло и самый образ поэта, и его положение в обществе. В литературе положение поэта, имеющего дело с жанрами ведущи­ми, канонизованными, освященными традицией (такими, какими были эпос и драма для поэтов предыдущего периода), — совсем иное, чем положение поэта, имеющего дело с жанрами периферийными, неканони­зированными, текучими, экспериментальными. Здесь, в этих новых жан­рах, возможности творческой инициативы гораздо больше, здесь слава новаторства приобретает цену: в эпосе и трагедии самый лучший поэт после Гомера и Софокла может притязать лишь на славу малого в вели­ком, в мелких же эллинистических жанрах не имеющий предшествен­ников поэт притязает на славу великого в малом. В Александрии такую концепцию новаторского пафоса выдвинул Каллимах, в Риме ее с готов­ностью переняли неотерики. Энний тоже учился у александрийцев и перенимал их технику очень спешно, но использовал ее для утверждения в Риме доалександрийских, классических жанров: в эллинистичес­кой поэзии ему была важна ее связь с прошлым, ее материал. Для Катулла с товарищами в эллинистической поэзии важно ее отталкивание от прошлого, ее метод. У Энния не было за плечами, как у александрий­цев, вековой поэтической традиции, от которой можно отталкиваться (а где она была, там он от нее и отталкивался — как от долитературного и невиевского сатурнийского стиха, «каким вещуны певали и фавны», фр. 232). У Катулла такая почва для отталкивания уже есть, неотерики ощу­щают свое новаторство так, как ощущал его Каллимах, и их сверстник Лукреций с гордостью пишет свое «По бездорожным полям Пиерид я иду, по которым раньше ничья не ступала нога...» и т. д. (IV, 1—5).

Гордость Энния была в том, чтобы быть вторым Гомером, в кото­ром живет душа первого; гордость нового поэта в том, чтобы быть са­мим собой. Лишь потом, когда напряженность культурного перелома минует, пойдут в ход такие комплиментарные выражения, как «второй Алкей», «второй Каллимах» и пр. (Гораций. «Послания», II, 2, 100), ко­торые сложатся в конце концов в целую систему «синкрисиса» грече­ских и латинских классиков всех жанров (Квинтилиан, X). Покамест же справедливо было отмечено18, что при всем пиетете римских поэтов I в. до н. э. перед Каллимахом конкретных реминисценций из Каллимаха в их стихах мы находим исчезающе мало — именно потому, что у Каллимаха они учились не приемам, а литературной позиции.

В обществе положение поэта теперь означало положение человека, обладающего досугом, т. е. либо политика в промежутке между делами или в отставке после дел; либо имущего человека, сознательно уклоня­ющегося от общественной деятельности; либо молодого человека, по воз­расту и социальному положению еще не приступившего к ней. Первая из этих ситуаций была предметом раздумий Цицерона, когда он набра­сывал картину otium cum dignitate в речи «За Сестия» (98 и др.) — для стихотворства на таком досуге Цицерон находил Место на практике, но не в теории. Вторая была впервые продемонстрирована Луцилием: его род принадлежал к сенаторскому сословию, ему была открыта обычная политическая карьера19, но он предпочел остаться всадником, как поколение спустя Аттик и еще поколение спустя Овидий. Третья ситуация была представлена Катуллом: родом из Вероны, еще не имевший рим­ского гражданства, он (хоть может быть с неохотой) пролагал собой дорогу в правящее сословие для своих предполагаемых потомков, со­стоя в «свите» (cohors) таких заметных общественных фигур, как Гай Меммий и Лициний Кальв. Состоятельность была непременной предпосылкою всюду: бранясь, Катулл попрекает Фурия именно фантасти­ческой нищетой (№ 23 и № 26; впрочем, такую же маску нищеты он иронически надевает и на себя в № 13). Это — противоположность той фигуре стихотворцадрамодела, зарабатывающего пером, которую мы знаем по предыдущему периоду; теперь, даже если поэтвсадник Лабе 18 См.: RossD. О. Backgrounds to Augustan poetry: Gallus, elegy and Rome. Cambridge, 1975, р.6.

19 Ученым XIX в. всадническое положение Луцилия казалось само собой разумеющимся; что за ним стоял сознательный жизненный выбор, напоминает: Williams G. Tradition and origitality..., p. 449—452.

рий развлекается, сочиняя мимы, то выйти на сцену, признав тем свою причастность к коллегии «писцов и лицедеев» (как заставил его выйти Юлий Цезарь, — Макробий, II, 7), для него — позор.

Социальная ячейка, предпочитаемая поэзией нового типа, — друже­ский кружок: negotium сводил людей в более широкие социальные объе­динения, otium сводит в более узкие. Основа таких кружков была унасле­дована досужим времяпрепровождением от делового: издавна каждый сенаторский дом обрастал клиентами, сплетался политическими «друж­бами» с другими домами, входил в переменчивую систему связей, наверху которой стояли principes, optimates; вот такие дома (Сципиона Эмилиана, потом Лутация Катула) и стали первыми дружескими кружками — пи­томниками поэзии. Конечно, при этом происходило переосмысление всех взаимоотношений, социальное неравенство покровителя и клиента стуше­вывалось аффектацией духовной общности и эмоциональной близости. Эмоциональный тон стихов Катулла к Кальву такой приятельский, что трудно вспомнить, что для окружающих они были клиентом и патроном; и даже в обращениях Лукреция к Меммию нимало не слышится той униженности, какая была в упоминаниях Теренция о его покровителях. Это было одним из достижений нового этикета urbanitatis. (Такое переос­мысление традиционной политической дружбы на новый эмоциональный лад происходило и ретроспективно: вошедший в предания образ «дру­жеского кружка» Сципиона Эмилиана больше соответствует картине, со­зданной воображением Цицерона, чем исторической действительности.) Культ дружбы нашел удобное выражение в обычае посвящений: посвя­щениемобращением сопровождалось почти каждое сочинение в прозе и в стихах (кроме лишь речей и исторических сочинений, которые попре­жнему считались достоянием не «досуга», а «дела», обращенным ко все­му народу), и в характере их видна широкая гамма оттенков, от официаль­ных «дружб» Цицерона до излияний любви и вражды у Катулла. За чув­ствами дружбы, действительно, следуют чувства любви: уже у Катулла образ поэтавлюбленного оттесняет, а у элегиков следующего периода вы­тесняет образ поэта приятельского досужества.

Переход от последних гражданских войн Республики к принципату Августа не отменил установившейся связи поэзии с понятием otium, нo резко изменил само ощущение этого otium'a. Otium стал из частного дела общественным делом: это — то, чего лишен был римский народ во время раздоров и что было возвращено ему победою миротворцаАвгуста. В программной I эклоге Вергилия Титир в первых же строках говорит: О Meliboee, deus nobis haec otia fecit (I, 6: «О Мелибей, это бог сотворил вам такие досуги...»), а Гораций начинает не менее программную оду II, 16 строками: Otium divos rogat... Otium bello furiosa Thrace, otium Medi pharetra decori... («Мира у богов просит мореход... Мира просит Фракия, буйству­ющая войною, мира — мидийцы, красующиеся колчанами...). Ощуще­ние исторической катастрофы, мысли о конце света и о новом его воз­рождении вызывают представления о «золотом веке» (4я эклога) и Блаженных островах (16й эпод), а с ними — о присущей «золотому веку» праздности, otium, когда земля и боги сами все дают людям; это входит в пропагандистскую мифологию новой власти. «Досуг» стано­вится всенародным благом, и поэзия, причастная «досугу», оказывается интересна всем.

Это было подготовлено не только преходящей волной обществен­ного настроения, но и устойчивым расширением культурной подготов­ки читающей публики. Укрепившаяся в Риме система образования не­заметно делала свое дело: к концу I в. до н. э., повидимому, уже все население Рима было практически грамотным: за помпейскими граффити I в. н. э. чувствуется уже долгая привычка выражать свои эмоции письменно (зато сельский люд, rusticitas, оставался нарицательно неве­жествен еще при Квинтилиане. — II, 20, 6). А надстройка над грамотно­стью, интерес к словесному искусству, стал достоянием не только той образованной верхушки, которая составляла публику предыдущего пе­риода, но и достаточно широких средних слоев городского населения, прежде довольствовавшегося школой и театром. Только запросами это­го нового круга публики можно объяснить появление двух новых форм распространения поэзии — библиотеку и рецитацию: и то и другое было рассчитано на тех любителей, для которых покупка книги была не по средствам.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.