WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

Основным культурным событием новой эпохи было освоение до­суга (otium) в частном быту. С повышением жизненного уровня в рим­ском обществе «досуга» у человека становилось все больше. Традицион­ным заполнением этого вакуума было расслабление в застольных и иных забавах. Новым способом заполнения досуга стало чтение, раз­мышление и беседы на нравственные темы: уже Сципион Старший будто бы говорил, что он «на досуге меньше всего бывает досужим» (nunquam se minus otiosum esse, quam cum otiosus. — Цицерон. «Об обязанно­стях», III, 1). В этом досуге вырабатывались две новые категории, до­полнявшие традиционную систему ценностей римской идеологии (pietas, Fides,gravitas,constantia...), — humanitas и urbanitas. «Человечность», humanitas, была свойством внутренним, воспитывалась раздумьями и попытками осознать себя и ближнего; «столичность», urbanitas, была свойством внешним — обходительностью, изяществом, остроумием, она воспитывалась чутьем и опытом, и одним из пособий в этом самовоспитании была 15 Основополагающими трудами о книге в античной жизни остаются: Bin Th.Das antike Buchwesen in seinem Verhaltnis zur Literatur. В., 1882; Idem. Das Buchrolle in der omst. Leipzig, 1907; ср.: Борухович В. Г. В мире античных свитков. Саратов, 1976. Гл. 10.

поэзия. Красноречие и историография как литературная форма ари­стократического negotium'a допустили рядом с собою поэзию как лите­ратурную форму аристократического otium'a.

Важно и то, что после покорения Македонии, Греции и установле­ния римского контроля над эллинистическими государствами контакт римлян с греческой словесностью стал более непосредственным. Теперь это были не только уроки школы с ее отстоем культуры прошлого, но и прямые впечатления от культуры настоящего — от александрийской ученой и светской поэзии для образованных верхов, от эстрадных мимодий и мимологий для необразованной массы. И то и другое восприни­мались особенно живо, потому что и на римской культурной почве раз­рыв между более досужими общественными верхами и попрежнему недосужей полуобразованной массой стал сильнее. Это было одним из проявлений моральнополитического кризиса: разрушалось то ощуще­ние единства свободного гражданства, которым держался Рим в раннереспубликанскую эпоху и отчасти еще в эпоху больших завоеваний. Трагедии Энния и комедии Плавта еще могли иметь успех у всех слоев зрителей, но уже комедии Теренция встречали живую поддержку в круж­ке Сципионов и холодный прием у театральной толпы. В предыдущем периоде перед нами был народ, свысока питаемый импортной драмой до греческому образцу, и сенатское сословие, с виду блюдущее старорим­скую чистоту вкуса; теперь перед нами народ живет все той же словес­ностью, но сенатское сословие начинает вырабатывать себе свою соб­ственную, и это разделяет их как никогда прежде.

Поэзией для массы остается поэзия сценическая: трагедия и коме­дия. Трагедия, менее популярная в массах с самого начала, к концу нашего периода вовсе сходит на нет, а перед этим долгое время держит­ся только талантом последнего римского трагедиографа Луция Акция. В области же комедии перед нами проходит быстрая смена господствующих жанров: комедиюпаллиату, переводную с греческого (ок. 235— 160 гг.) оттесняет комедиятогата на специфически римском материале (ок. 160—75 гг.), с тогатой соперничает литературная ателлана (ок. 100— 75 гг.), а их обеих вытесняет мим (к 50м годам до н. э. — почти безраз­дельно). Памятники этих жанров сохранились лишь в мелких отрыв­ках, сюжеты во всех разрабатывались, как кажется, очень похожие, по­этому представить себе смысл такой эволюции трудно. Видна лишь ос­новная тенденция: комедия освобождается от литературных форм, на­вязанных школой, и возвращается к более простым и народным. Ус­ловногреческий материал и заемногреческая форма паллиаты уступа­ют место латинскому материалу тогаты и италийской форме ателланы с ее четырьмя стандартными масками; а затем и то и другое растворя­ется в миме, поэтика которого вовсе интернациональна и полуфольклорна. Тот же путь и в той же обстановке социальнокультурной поля­ризации был проделан прежде, в эпоху эллинизма, и греческой комеди ей, от аттической «новой» вернувшейся к миму доаттического образца. Влияние этого греческого мима на латинский (не через книги, а через непосредственные зрительские впечатления римлян и через опыт сце­нических дел мастеров, вывозимых из греческих стран в Рим) не подле­жит сомнению. Судя по скудным отрывкам эллинистических мимов, форма их сценариев воспринималась как нелитературная, как сырой материал для сценической игры; видимо, таков был и римский мим, несколько веков существования которого оставили нам ничтожно мало отрывков. То, что сохранилось (не считая сентенций Публилия Сира), — это почти исключительно тексты Децима Лаберия (время Цезаря) — видимо, этот автор пытался вновь возвысить мим до литературной по­эзии, но остался одинок, и Гораций («Сатиры», I, 10, 6) отказывается считать его мимы за поэзию.

Поэзией не для массы и не для образованных сословий оказывается поэзия эпическая. Школа в ней больше не нуждается: она имеет своих Ливия и Энния, и чем они становятся старше, тем дороже. Сенаторы же, к которым эпос обращается своей панегирической стороной, хотя и принимали благосклонно поэмы вроде «Истрийской войны» и «Галль­ской войны», хотя и побуждали греческих клиентов сочинять такие поэмы даже для внеримских читателей (как Цицерон — Архия), хотя и сами сочиняли поэмы себе в честь (как тот же Цицерон — «О своем консульстве»), однако все это не обеспечивало жанр читателями. Види­мо, дальше прославляемого дома эти поэмы не шли и рассматривались свысока (как подносная «шинельная поэзия» в России XIX в.). Монументальный эпос на некоторое время перестает быть жизненной фор­мой римской поэзии и продолжает существовать только по традиции. Поэзией для образованных сословий становится новый в Риме жанр — сатура (сатира). Первые образцы его предложил все тот же неутомимый новатор Энний: создавая монументальную «Летопись» как памятник римского negotium'a, он одновременно сочинял и сатуры как пособие для римского otium'a. Переломом, однако, стало в следующем поколении творчество Луцилия: он первым сосредоточился исключительно на жанре сатур, превратив этот otium в свой negotium. Примечательно, что первым же вопросом, вставшим при появлении нового жанра, стала проблема читателя: для кого сочиняет Луцилий, если не для школы и не для сцены? Луцилий отвечает: для читателей книг, но не для самых ученых и деловитых, а для средних, общеобразованных (фр. 588—596 из ранней XXVI книги: «Не хочу, чтобы читал меня Персий, — пусть читает Децим Лелий» или, в другом варианте, «Юлий Конг»; имена эти, к сожалению, говорят нам меньше, чем говорили первым читателям).

Главная новизна сатуры состояла в том, что negotium был делом общим и строил литературные произведения вокруг общепринятых тем и идей, a otium был делом личным и строил произведения вокруг инди видуальных ассоциаций. Поэт представал не как временное воплоще­ние вечного жанра (так Гомер и его перевоплощение — Энний были лишь олицетворением эпоса), а как творец, на глазах у читателей создаю­щий из текучей неопределенности неканонизованного материала произведение нового жанра. Такой образ поэта включал не только «боже­ственный дух и уста, вещающие великое» (Гораций. Сатиры, I, 4, 44), но и все подробности его характера, облика и жизни: именно этим запом­нился Луцилий своим читателям («он поверял свои тайны книгам, как верным друзьям... поэтому жизнь старика представала в них воочию, словно на картине, посвящаемой богам». — Там же, II, 1, 30—34). Образ­цом для Энния и Луцилия при создании римской сатиры был эллини­стический жанр «смеси» (symmicta, atacta, Iеpta), развившийся в результа­те перенесения в поэзию опыта прозаических диалогов и диатриб с их нарочитой прихотливостью диалектического движения мысли16; в «вы­сокой» эллинистической литературе этот жанр был представлен «Ямба­ми» Каллимаха, в низовой — диатрибами Мениппа Гадарского (в следу­ющем после Луцилия поколении ученый Варрон в педантическом эк­сперименте попытался воспроизвести даже форму этих «Менипповых сатир» — смесь прозы и стихов); но, как кажется, такой яркой демонстративности организующего образа автора в этих греческих образцах не было. Она появляется лишь в римской сатире, и появляется потому, что здесь ее опорой служит утверждение в поэзии голоса индивидуального «досуга» рядом (и в противовес) с голосом общественного «дела».

Греческая поэтическая диатриба с ее текучей аморфностью не была канонизованным жанром словесности — наоборот, она своим суще­ствованием как бы оттеняла твердость и устойчивость канонизован­ных жанров. Римляне с нею познакомились, конечно, не через школу, а через непосредственный контакт с современным греческим литературным бытом. При этом историческое место диатрибы в развитии греческой словесности и сатуры в развитии римской оказалось совсем различным. Эллинистическая диатриба была в основе своей пародична: это была смесь элементов, заимствованных из жанров, уже прошед­ших большой путь развития и начинающих окостеневать или разла­гаться. Римская же сатура была смесью элементов таких жанров, кото­рые еще были неизвестны в Риме и развитие которых на римской по­чве было еще в будущем. Поэтому эллинистическая диатриба не имела, по существу, дальнейшего развития: в стихотворной форме она скоро отмерла, а в прозе она сохраняла свою жанровую аморфность почти неизменной вплоть до конца античности.

Римская же сатура стала истоком сразу нескольких новых в Риме поэтических жанров: дидактические и литературнополемические мо 16 Эллинистическое происхождение римской сатиры (вопреки знаменитым квинтилиановским словам satura tota nostra est) общепризнано после работы. Puelma Piwonka M. Lucilius und Kallimachos. Frankfurt a. M., 1949.

тивы выделились в жанр дидактической поэмы (начиная с «Гедифагетики» Энния, затем переходя к все более серьезному материалу в исто­риколитературных поэмах Порция Лицина и Акция, и наконец, скре­стившись в высоком эпосе Лукреция с «ученой поэмой», о которой речь дальше). Любовные и автобиографические мотивы выделились в лири­ческие жанры («преднеотерическая» поэзия Левин и кружка Лутация Катула). А то, что осталось, т. е. популярноэтические рассуждения с критикой современных нравов, образовало новый жанр, достаточно чет­кий и по содержанию, и по форме, — классическую стихотворную сати­ру Горация, Персия и Ювенала.

Из всех этих новых литературных форм наиболее важными для самоопределения поэзии в системе римской культуры были формы ли­рические: в них индивидуалистическая окраска «досужего» мира вы­ступала еще определеннее, чем в сатуре. Эти лирические формы склады­вались опятьтаки под влиянием греческой поэзии, и опятьтаки не классической, усваиваемой через школу, а живой, усваиваемой через непосредственный контакт. Здесь было два пути влияния. На уровне «высокой» поэзии это было освоение жанра эпиграммы: не входя в школьный канон, он ощущался достаточно традиционным и в то же время изысканным и светским. В римской поэзии на нем сосредото­чились Лутаций Катул, Валерий Эдитуй, отчасти Порций Лицин (а до них — все тот же Энний в знаменитой автоэпитафии), иногда называе­мые, достаточно условно, «поэтами кружка Лутация Катула». На уров­не низовой поэзии это было освоение неведомых нам александрийских эстрадных песен, лирических и эротикомифологических; в римской поэзии на этом сосредоточился Левий, чьи отрывки «Эротопегний» обнаруживают удивительное разнообразие неуклюжепесенных разме­ров и манернонежного стиля; а потом едва ли не отсюда пошла мода на любимый неотериками 11сложный фалекиев размер, в книжной греческой поэзии довольно редкий. Обе эти струи сливаются на исходе нашего периода в творчестве неотериков: в корпусе Катулла фалекии (среди других полиметров) составляют начальный раздел, эпиграммы — заключительный раздел, и поэтика их очень различна: эмоциональнорефренная в первом случае, рассудочнопуантная во втором (что особен­но видно, когда в полиметрах и эпиграммах разрабатываются одни и те же темы)17.

Наряду с этой разработкой новых лирических жанров поэзия обра­зованной элиты переосмысляет старые, эпические. Если прежние анналистические поэмы писались для пропаганды в массах и для угожде­ния знатным покровителям, то теперь досужие аристократы сочиняют маленькие мифологические и дидактические поэмы (опятьтаки по алек 17 Эта резкая разница поэтики «полиметрического» и «эпиграмматическо­го» Катулла все больше проясняется после работы: Weinreich О. Die Distichen des Catull. Tubingen, 1926.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.