WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

Грекоримские контакты были устойчивы и плодотворны задолго до III в. Посредниками были этруски, владевшие Римом в VI в., и Кам­пания, ставшая римским владением в IV в. В Риме писали письмом, развившимся из греческого, и молились богам, отождествленным с греческими, при Форуме находилось греческое подворье — Грекостасис. Но до поры до времени это были соседские контакты, не выходившие за пределы Италии: греческий мир как целое для Рима не существовал, о поездках и посольствах римлян даже в недалекую материковую Гре­цию мы почти ничего не слышим. Перемена наступила тогда, когда с Пирровой войной, завоеванием Южной Италии и первым подступом к греческим и карфагенским владениям в Сицилии Римское государство вышло на международную средиземноморскую арену. Здесь грече ский язык был интернациональным — а вместе с ним и стоящая за ним греческая культура. Овладение ими стало делом международного римского престижа5. Это значило, что такое овладение должно было быть, вопервых, основательным, вовторых, системным, а втретьих, так сказать, победительским — не с подобострастием ученика, а с высокомерием хозяина положения. Действительно, в развитии римской куль «Римские вожди приобретали превосходство уже тем, что они умели гово­рить погречески и думать погречески, тогда как греческим вождям нужны выли переводчики, чтобы понимать по латыни... Овладение иностранным язы­ком означало победу римской власти. Даже Полибий и Посидоний не понима­ли этого и искали объяснения римских успехов в древних римских доблестях» (MomiglianoA. Alien wisdom: the limits of hellenization. Cambridge, 1975, p. 38—39; здесь же большая библиография прежней литературы о греческом влиянии в Риме).

туры III—II вв. мы наблюдаем все эти черты, и некоторые из них очень существенны для положения римской поэзии.

Основательность овладения греческим языком и культурой видна из того, что в Риме появляются произведения, писанные римскими авторами на греческом языке, — труды Фабия Пиктора и других старших анналистов. Несомненно, к ним сильно прикладывали руку безымянные греческие секретари, однако в том, что эти книги не были переводами с латинской диктовки, а с самого начала писались на греческом языке, повидимому, ни у кого не возникало сомнений. Это означало, что первые очерки римской истории писались не для римских читателей, а для греческих, точнее — для грекоязычных (как на Востоке книги Манефона Бёроса). Это была пропаганда международного масштаба, имевшая целью убедить политический мир Средиземноморья, что Рим с Энеевых времен принадлежит к его культурной общности. Так освоение греческой культуры с первых же шагов оказывалось освоением напоказ — из из внутренних потребностей римского правящего сословия, а для внешней демонстрации перед соседями.

Системность овладения греческим языком и культурой видна из того, что главным путем к ним стала школа. «Первый римский поэт», устойчивому представлению античных и позднейших филологов, — Ливии Андроник, грек из Тарента, раб, а потом вольноотпущенник в доме сенатора Ливия Салинатора (консула 219 г.?), учитель его детей, переводчик «Одиссеи» сатурнийским стихом. Мы видим: сенаторские дети смолоду обучаются греческому языку, это порождает спрос на грековучителей, по совместительству те берут на себя обучение и латинскому языку, переносят на него опыт преподавания греческого языка — чтение и толкование поэтических текстов, а для этого вынуждены сами готовить латинские поэтические тексты. Выбор текстов диктуется греческой школьной программой: Гомер давно перестал быть образцом :я творческого подражания греческих поэтов III в., но в школьном преподавании он оставался альфой и омегой. «Одиссея» была предпочтена «Илиаде», несомненно, потому, что предмет ее должен был казаться блииже римскому читателю: странствия Одиссея, по мнению комментаторов, происходили в том самом Западном Средиземноморье, где теперь возвысился Рим.

Далее напрашивалась мысль по аналогии с греческим героическим эпосом создать римский героический эпос. Сходного фонда мифов о сагах и героях у римлян не было, но им это представлялось меньшим препятствием, чем нам: миф переходил в историю незаметно, и предания об Энее, Ромуле и Муции Сцеволе, продолжая друг друга, казались таким же достойным эпическим материалом, как предания об Ахилле, Агамемноне. Так появляются первые оригинальные римские эпопеи: «Пуническая война» Невия (ок.

210 г. до н. э.) и «Летопись» Энния (180170е годы), начинающие повествование с Энея и кончающие событиями своего времени. Ориентировка на Гомера вполне демонстра­тивна и у Невия, и у Энния (с его нововведенным гексаметром и пере­водными гомеризмами в стиле). Оба поэта начинают воззваниями к КаменамМузам, а Энний описывает затем вещий сон о том, как в него переселилась душа Гомера. (Идея такого пролога подсказана прологом Каллимаха к «Причинам»: Энний утверждает классическую поэтику эллинистическими средствами6.) Перед нами несомненная попытка ис­кусственного создания «школьной классики»7. Действительно, «Одис­сея» Ливия оставалась школьным чтением еще во времена молодости Горация («Послания», II, 1, 69), а Энний сам преподавал по своей «Ле­тописи» (Светоний. «О грамматиках», 1), и еще о времени Августа Марциал пишет: «Энния, Рим, ты любил читать при жизни Марона...» (V, 10, 7). Однако этим не исчерпываются общественные функции первых римских эпопей. Они не только сплачивали общество, но и размежевы­вали, выделяя воспеваемую социальную верхушку. Начинаясь с мифологических времен, эти поэмы ориентировались на школьный эпос, но, заканчиваясь событиями ближайшей современности, они ориентирова­лись на панегирик. Панегирический жанр был знаком Риму и по ре­чам над покойниками, и по защитительным апологиям в судах (реже в народных собраниях); теперь он облекался в стихи, рассчитанные уже не на время, а на вечность. Об Энний мы знаем (Авл Геллий, XVII, 21), что он довел свою «Летопись» в 12 книгах до 196 г., а потом постепенно добавил к ней еще 6 книг — в частности о победе своего покровителя М. Фульвия Нобилиора над этолийцами при Амбракии в 189 г., где он сам присутствовал в его свите; и знаем, что одно из его малых сочине­ний называлось «Сципион», а другое «Амбракия». Предполагается, что эта «Амбракия» была претекстой, трагедией на римскую тему; в этом малопопулярном жанре еще виднее раздвоение тематики между героикомифологической и панегирической установкой — сохранившиеся загла­вия относятся или к заведомо полусказочной древности («Ромул» Не­вия, «Сабинянки» Энния), или к только что одержанным победам (кро­ме «Амбракии» — «Кластидий» Невия). Легко представить, что в со­перничестве этих двух установок все выгоды чем дальше, тем больше оказывались на стороне последней. О поэмах, посвященных римской древности, мы больше ничего не слышим вплоть до «Энеиды» («Лето­пись» написал трагик Акций, но содержание ее загадочно). Поэмы же, воспевающие очередные современные победы, продолжали усердно пи 8 Эллинистическая выучка Энния — тема, все больше раскрываемая фило­логией XX в. Ср., например, главу «Энниевская традиция» в кн.: Newman J.K. Augustus and the new poetry. Bruxelles, 1967.

7 Так потом в эпоху романтизма иногда искусственно создавалась даже «народная классика», например в «Краледворской рукописи» или в «Калевипоэге» Крейцвальда.

саться: известно об «Истрийской войне» (129 г. до н. э.) Гостия, о «Галльской войне» Фурия (то ли Фурия Анциата, конец II в. до н. э., то ли Рурия Бибакула, середина I в. до н. э.), о «Секванской войне» Варрона Атацинского (ок. 55 г. до н. э.)8. Так постепенно намечалась самая простая и грубая форма использования поэзии в римской общественной жизни: славословие событиям и лицам текущей политической истории, нечто вроде обязательных од, которыми откликалась на современность европейская (и русская) поэзия XVII—XVIII вв. Мы увидим, что к I в. до н. э. такая функция оказывается уже четко осознанной.

Круг публики, на которую рассчитывала такая панегирическая словесность, был, повидимому, неширок. В школах продолжали держаться Пивия да Энния, вне школ спроса на поэтические книги, как кажется, еще вовсе не существовало: поэты писали, очевидно, лишь в угоду прославляемому покровителю (или прямо по его заказу). У панегирических стихов был, разумеется, и спутник — панегирик наизнанку, инвективные стихи; но в условиях римского общественного быта III—II вв. до I. э. им труднее было существовать. История о том, как Невий пустил в (комедии?) знаменитый двусмысленный сенарий «(Злой) Рок дает Метеллов Риму в консулы», а Метеллы ответили не менее знаменитым недвусмысленным сатурнием «Будет взбучка поэту Невию от Метеллов», надолго запомнилась потомству.

Время бурного расцвета политического срамословия в эпиграммах наступит лишь в пору гражданских войн, при Катулле и Кальве.

Третья особенность — то, что мы позволили себе назвать римским высокомерием в освоении греческой словесности, — больше всего выступает в отношении общественных верхов не к школе, а к сцене. Та же забота о международном престиже Рима, о которой говорилось выше, побуждала город и внешне приобрести облик, достойный мировой столицы. Рим обстраивается греческими храмами, учреждает новые празднества по греческому образцу, и в программе этих празднеств театральные представления занимают все больше места. Цель этого праздничного блеска двоякая: вопервых, поддержать славу новой столицы перед греческим миром и, вовторых, ублажить широкие массы населения, утомленного тяжелыми войнами. Это был тот самый праздничный, публичный «досуг», о котором говорилось выше.

Ни о какой духовной эллинизации римской правящей знати еще нет и речи: греческий театр для нее не часть внутреннего мира, а лишь предмет роскоши, рассчитанный на иностранцев и чернь. Для себя аристократия сохраняет строгий древнеримский человеческий идеал, nos maiorum, в котором нет места греческим забавам. Вплоть до поколе 8 Подавляющая часть римской поэзии, особенно ранней, до нас дошла лишь в 'поминаниях и фрагментах (впервые научно изданных Э. Беренсом: Fragmenta >oetarum Romanoram. Lipsiae, 1886); без них нельзя представить подлинной картины шмской литературы. Ср.: BardonH. Lalitterature latine inconnue. P., 1952—1956,1—II.

ния Теренция и Сципиона Эмилиана мы не встречаем упоминаний о сенаторах не только как о сочинителях, но даже как о зрителях теат­ральных представлений. Когда Риму понадобилось первое историческое сочинение, этим занялся сенатор Фабий Пиктор, но когда понадобилось первое сценическое представление не старинного этрусского, а новомод­ного греческого образца, оно было поручено вольноотпущеннику Ливию Андронику, и когда для умилостивительного моления Юноне Авентинской потребовалось сочинить новый гимн по образцу греческого парфения — дело, гораздо более идеологически ответственное, но тоже зре­лищного характера, — то и это сделал вольноотпущенник Ливии Анд­роник. Поэт выступает наемным исполнителем поручений эдила, уст­раивающего зрелище, не более того: актеры берут на себя игровую часть, поэт словесную, причем публика еще плохо понимает, что в словесной части можно и чего нельзя делать, и старший актер от своего лица объяс­няет ей в прологе что к чему (Амбивий Турпион в «Самоистязателе» Теренция). Первые слухи о том, что сенаторы снисходят до внимания к драматургии, стали распространяться лишь при Теренции и сразу вы­росли в скандальные преувеличения, дошедшие и до доверчивых грам­матиковбиографов (знатные друзья помогаютде Теренцию сочинять комедии — «Самоистязатель», 25; «Братья», 15), а Теренции отвечал на них с очень кокетливой уклончивостью, понимая, как это должно уси­лить внимание публики к его произведениям.

Парадоксальным образом такое высокомерное отношение сена­торских верхов к новым формам поэзии оказалось решающе важным для всего последующего расцвета римской литературы: благодаря ему она развилась как литература на латинском языке9. В самом деле, если бы греческое влияние в Риме утвердилось сразу как аристократическая мода, то римские писатели, скорее всего, с самого начала стали бы писать на готовом греческом литературном языке — как 400 лет спустя писали погречески и сириец Лукиан, и римлянин Элиан. Но сценические жан­ры, обращенные к широкой публике, не знающей греческого языка, по­неволе должны были пользоваться латинским языком, доводя его до литературности, и когда на следующем этапе литературной истории рим­ские сенаторы сами снизошли до поэтических занятий, они уже распо­лагали для этого достаточно разработанным латинским литературным языком.

Другой парадокс заключался в том, что массовыми жанрами ран­ней римской сцены оказались те, которые в самой Греции уже переста­ли быть массовыми и сценическими, а остались лишь школьными и книжными — трагедия и комедия. В самом деле, греческая Новая комедия заканчивает свой цикл развития примерно к 250 г. до н. э. (как 9 Ср.: Аверинцев С. С. Римский этап античной литературы. — В кн.: Поэти­ка древнеримской литературы. М., 1989.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.