WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

Но последний Царь вселенной Сумрак, сумрак за меня" (Ходасевич. Некрополь. С. 31) В статье "Священная жертва" Брюсов так формулировал задачи поэта: "Пусть поэт творит не свои книги, а свою жизнь... На алтарь нашего божества мы бросаем самих себя. Только жреческий нож, рассекающий свою грудь, дает право на звание поэта" (Весы. 1905. № 1. С. 29). Рассекал ли Брюсов ножом собственную грудь остается загадкой. Нина Петровская утверждает, что да, что "жизненные жертвы В. Брюсова для того, кто их знал на себе на протяжении всей его миссии, казались бы более правдоподобными лишь в житии святого" (Петровская Н. Воспоминания. С. 60). "Он звал меня два раза умереть вместе, и я не могу себе простить, что в 1909 году не согласилась на это" (Там же. С. 72). Ходасевич, наблюдавший ход развития событий со стороны, высказывает по этому поводу значительные сомнения. По его мнению, призывая возлюбленную "умереть вместе" и "бросить жизнь на алтарь божества", сам Брюсов и не думал разрушать не только своей жизни, но даже бытовых привычек. Уютный дом, заботливая жена, пироги с морковью, возможность вести размеренный образ жизни, работать и отдыхать все это составляло неотъемлемую часть его существования.

Отношения Брюсова, Белого и Петровской строились драматично и мелодраматично здесь были и "интеллектуальная" дуэль между соперникамимужчинами, и настоящий револьвер в руках Нины но трагедии в тот период все же не произошло. Точнее, развязка была отсрочена, хотя истоки пристрастия Брюсова к морфию, сокрушившего его здоровье, и последующего самоубийства Нины Петровской восходили к периоду "Огненного ангела". Но с течением времени страсти утихли. Белый простил Брюсову былую вражду, да и Петровская, пережив период ненависти, в конце концов вернулась к прежнему восхищению, которым и полны ее воспоминания. Нельзя сказать, что Брюсов сбил когото из них "с пути истинного" они сами только и искали, как с него сбиться. "Вследствие врожденной психической дегенерации (один врач сказал мне: "такие экземпляры родятся в перекультуренных семьях...") меня тянуло к наркозам всякого рода" это сама Петровская говорит о себе (Петровская Н. Воспоминания. С. 69).

Понастоящему трагичные последствия имел роман Брюсова с молодой поэтессой Надеждой Григорьевной Львовой (1891 1913), его ученицей по "Литературнохудожественному кружку". Ей была посвящена его книгамистификация "Стихи Нелли" (1913), написанная от лица женщины. Цветаева видела ее вместе с Брюсовым один раз, и запомнила так: "Невысокого роста, в синем, скромном, черноглазобровоголовая, яркий румянец, очень курсистка, очень девушка. Встречный, к брюсовскому наклону, подъем. Совершенное видение мужчины и женщины: к запрокинутой гордости им снисхождение гордости собой" (Цветаева. Герой труда. С. 49). Конфликт был тот же, что в случае с Петровской. Очевидно, были и призывы "умереть вместе" ради чего Львовой был подарен револьвер Петровской. Из него она и застрелилась 25 ноября 1913 года. Брюсов на следующий же день отбыл в Петербург, а затем в Ригу, в санаторий. Верная Иоанна Матвеевна хлопотала о том, чтобы дело замяли, чтобы не началось разбирательство в печати. "Частица соучастия в брюсовском преступлении лежала на многих из нас, все видевших и ничего не сделавших, чтобы спасти Надю" вспоминал Ходасевич (Некрополь. С. 37).

В "Роковом ряде" сохранено ее настоящее имя (вероятно, чтобы не думали, что самоубийства его возлюбленных массовое явление).

Вот близкие склоняются ко мне, Мечты недавних дней... Но суесловью Я не предам святыни, что с любовью Таю, как клад, в душе, на самом дне.

Зачем, зачем к святому изголовью Я поникал в своем неправом сне? И вот вечерний выстрел в тишине, И грудь ребенка освятилась кровью.

О, мой недолгий, невозможный рай! Смирись, душа, казни себя, рыдай! Ты приговор прочла в последнем взгляде.

Не смея снова вспомнить о награде Склоненных уст, лежал я в глубине, В смятенье думы, вся душа в огне.

Ходасевич вспоминал, как на первом после ее смерти литературном заседании (а заседать Брюсов обожал), прочитав новые стихи, многие из которых посвящались новой, уже санаторной "встрече", он стал читать стихотворение, в котором каждая строфа начиналась словами "Умершим мир". "Прослушав строфы две, я встал изза стола и пошел к дверям. Брюсов приостановил чтение. На меня зашикали: все понимали, о чем идет речь, и требовали, чтобы я не мешал удовольствию" (Некрополь. С. 37).

"Быть может, все в мире лишь средство для нежнопевучих стихов..."

III.Период заката (после 1910).

После 1910 г. Брюсов нисколько не утратил ни творческой или организаторской активности, ни формального мастерства, завоевал прочное место в литературе. Как сказано в посвященной ему словарной статье словаре "Русские писатели", "в начале 1910х гг. Брюсов превращается из вождя символистского направления в писателя общенационального значения, авторитетного деятеля культуры, стремящегося в своих творческих и исследовательских опытах к энциклопедической разносторонности. Вместе с тем его участие в литературной борьбе становится менее активным, чем в 1900е гг. (хотя Брюсов остается одним из ведущих критиков, откликаясь на все новейшие поэтические веяния)" (Русские Писатели. М. 1989. Т. 1. С. 336).

Интересна формулировка Цветаевой: "Вспоминаю слово недавно скончавшейся своеобразной и глубокой поэтессы Аделаиды Герцык о Максе Волошине и мне, тогда 17летней: "В вас больше реки, чем берегов, в нем берегов, чем реки" Брюсов был сплошным берегом, гранитным. Сопровождающий и сдерживающий (в пределах города) городской береговой гранит вот взаимоотношения Брюсова с современной ему живой рекой поэзии" (Цветаева. Герой труда. С. 23 24).

"Он конфузливо молодился" говорит Ходасевич (Некрополь, С. 37), имея в виду отклики Брюсова на новую поэзию. Одних смирял, перед другими заискивал. Начинающему и мало кем воспринимаемому всерьез Игорю Северянину адресовал великолепный сонет с кодой.

И ты стремишься ввысь, где солнце вечно, Где неизменен гордый сон снегов, Откуда в дол спадают бесконечно Ручьи алмазов, струи жемчугов.

Юдоль земная пройдена. Беспечно Сверкай свой путь меж молний и громов, Ездок отважный. Слушай вихрей рев, Внимай с улыбкой гневам бури встречной.

Еще грозят зазубрины высот, Расщелины, где тучи спят, но вот Яснеет глубь в уступах синих бора.

Назад не обращай тревожно взора, И с жадной жаждой новой высоты Неутомимо правь конем, и скоро У ног своих весь мир увидишь ты.

Помимо явно читаемого по левой вертикали акростиха "Игорю Северянину", в последней строчке внимательные современники читали еще одну шифровку, которую можно понять и как угрозу. "Мир увидишь" можно прочитать как "Миру видишь" т. е. Мирру Лохвицкую, чью память Северянин чтил с благоговением. Что до Брюсова, то он приложил все усилия, чтобы низвергнуть эту поэтессу (у которой сам немало позаимствовал по части как изысканной риторики, так и средневековой мистики) с поэтического Олимпа. И надо сказать, успешно. Умершая в 1905 г., в 1910е гг. она еще пользовалась известностью, но слава ее стремительно шла на убыль. Напоминая Северянину о предмете его поклонения, Брюсов в то же время предрекает ему ту же судьбу яркую, но короткую славу.

В "женской поэзии" Брюсов тоже старался навести порядок. Замалчивая неугодную Лохвицкую, в противовес извлек из забвения Каролину Павлову. И даже самые независимые женщиныпоэты послушно повторяли слова о своей зависимости от нее: "Нам Павлова прабабкой стала славной" (Строка из стихотворения Софии Парнок) хотя до 1915 г., когда Брюсов выпустил двухтомник ее стихотворений, мало кто о ней знал (сказанное не отрицает достоинств поэзии Каролины Павловой). Только что выступившую на поэтическое поприще Цветаеву Брюсов тоже попытался "поставить на место". Но в этом случае он явно не рассчитал сил. В эссе "Герой труда" Цветаева вспоминает историю своего дерзостного юношеского неповиновения. В ответ на холодный отклик Брюсова на две свои первые книги она, переиздав оба сборника вместе, присовокупила к ним стихотворное обращение:

Я забыла, что сердце в Вас только ночник, Не звезда! Я забыла об этом! Что поэзия Ваша из книг И из зависти критика. Ранний старик, Вы опять мне на миг Показались великим поэтом.

Замечательно описание литературного конкурса под председательством Брюсова, на котором Цветаева удостоилась награды золотого жетона с черным Пегасом. Получая награду их рук "мэтра", юная поэтесса с детской непосредственностью спросила:

"" Значит, я теперь премированный щенок?" Ответный смех толпы и добрая внезапная волчья улыбка Брюсова. "Улыбка" условность, просто внезапное обнаружение и такое же исчезновение зубов. Не улыбка? Улыбка! Только не наша, волчья (Оскал, осклаб, ощер).

Тут я впервые догадалась, что Брюсов волк" (Цветаева. Герой труда. С. 48).

В 1910е гг. статус "мэтра" и формальное совершенство "футляра" все чаще обличают в Брюсове зияющую пустоту. То, что Брюсов мог сказать в силу своего дарования, он уже сказал, а сдавать позиции не хотелось. И он судорожно пытался уловить то новое веяние, за которым будущее.

Опубликованный в 1911 г. роман "Алтарь победы" заканчивается таким рассуждением: "Древние боги уходят, уступая свое место на Олимпе более молодым, более деятельным, которые готовы занять золотые дома, построенные Вулканом. В леса и горы, в непроходимые пустыни, в бедные хижины уходят прежние олимпийцы. <...> Ничто не может устоять перед вихрем, повеявшим с невысокого холма Голгофы: этот ветер уже выбросил алтарь Победы из курии, и он снесет златоверхие храмы Города, разрушит самый Рим, а может быть, и всю империю. Не пора ли и мне смириться пред этой победной бурей и понять, что никогда более не стоять Алтарю победы в Сенате, что навсегда склонилось знамя римского легиона перед лабаром с именем Христа" (Брюсов. Собр. Соч. в 7ми. тт. Т. 5. С. 408).

9 марта 1913 г., на память сорока мучеников Севастийских, отмечая 39й день ангела в год своего сорокалетия, Брюсов задумался о судьбе своего небесного покровителя св. Валерия. И усмотрел в его судьбе нечто себе близкое. Стихотворение так и называется – "9 марта".

Сорок было их в воде холодной Озера, страдавших за Христа.

Близился конец их безысходный, Застывали взоры и уста;

И они уже не в силах были Славить Господа в последний час, Лишь молитвой умственной хвалили Свет небесный, что для них погас.

А на бреге, в храмине открытой, Весело огонь трещал в печи;

Сотник римский там стоял со свитой, Обнажившей острые мечи;

Восклицал он, полн ожесточенья, Обращаясь к стынущим телам:

"Августа получит тот прощенье, Кто ему воскурит фимиам".

И один из мучимых (не скажем Имени), мучений не снеся, Выбежал на брег и крикнул стражам:

"От Христа днесь отрекаюсь я!" Но едва хотел он ароматы Перед ликом Августа возжечь, Пал на землю, смертным сном объятый, Там, где весело трещала печь.

И увидел сотник: с неба сходят Сорок златоогненных венцов И, спускаясь к озеру, находят Тридцать девять благостных голов.

Обращен внезапно к правой вере, Сотник вскрикнул: "Буду в царстве том".

И на гибель бросился Валерий Осенен сороковым крестом.

История сотника, который уверовал, видя стойкость мучеников, действительно содержится в житии. У Брюсова же акцент на том, что сотник видит уже готовый "златоогненный венец" и чтобы получить его, идет на смерть. Возможно, если бы поэту открылось, что через сто лет российских новомучеников будут канонизовать, он тоже обратился бы "к правой вере" и пошел на смерть – не за Христа: за будущий "златоогненный венец". Но Бог не открывает Своих судеб карьеристам и искателям громкой славы. И Брюсов, считая христианство отжившим, стал искать иных "победных бурь" или иных фаворитов скачек.

Войну 1914 г. Брюсов встретил с патриотическим воодушевлением. В качестве корреспондента "Русских ведомостей" уехал на фронт, откуда вернулся в следующем, 1915 году. Обращение к патриотической теме в эпоху Первой мировой войны до недавнего времени расценивалось как позорное клеймо, поэтому эта сторона творчества Брюсова не была оценена совсем. Вот образец подобных его вдохновений "Чаша испытаний" 1915 г..

Будь меж святынь в веках помянута Ты, ныне льющаяся кровь! Рукой властительной протянута Нам чаша испытаний вновь.

<...> Так что ж! С лицом первосвященников Спокойно жертву принесем! Оплакивать не время пленников, Ряды оставшихся сомкнем.

Одно: идти должны до края мы, Все претерпев, не ослабеть.

День торжества, день, нами чаемый, Когдато должен заблестеть.

<...> Под Нарвами, под Аустерлицами Учились мы Бородину.

Нет, мало обладать столицами, Чтоб кончить русскую войну.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.