WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

И ты вошла в неумолимый сад Для отдыха, для сладостной забавы? Цветы дрожат, сильнее дышат травы, Чарует все, все выдыхает яд.

Идем: я здесь! Мы будем наслаждаться, – Играть, блуждать, в венках из орхидей, Тела сплетать, как пара жадных змей, День проскользнет. Глаза твои смежатся, То будет смерть – и саваном лиан Я обовью твой неподвижный стан. ("Предчувствие") Это из сборника "Шедевры". Еще один "шедевр" – оттуда же:

Медленно всходит луна Пурпур бледнеющих губ.

Милая, ты у окна – Тиной опутанный труп.

Милая, о наклонись… Пурпур бледнеющих губ.

Клятвы возносятся ввысь… Тиной опутанный труп.

Если б прижать мне к губам Пурпур бледнеющих губ.

Звезды ли падают к нам? Тиной опутанный труп.

Плачут кругом… но о чем? Пурпур бледнеющих губ.

А на песке огневом Тиной опутанный труп.

Верен был клятве своей Пурпур бледнеющих губ.

Что ж? Уносите скорей Тиной опутанный труп.

В поэзии Серебряного века эта тема обозначена, но ни у кого из современников она не проявилась с такой вызывающей откровенностью.

В 1897 г. вышел следующий сборник – "Me eum esse" <"Это – я" лат>, положивший начало целой веренице сборников со звучными латинскими названиями. В нем Брюсов, сам еще непризнанный, уже поучает абстрактного "юного поэта":

Юноша бледный со взором горящим, Ныне даю я тебе три завета:

Первый прими: не живи настоящим, Только грядущее – область поэта.

Помни второй: никому не сочувствуй, Сам же себя полюби беспредельно.

Третий храни: поклоняйся искусству, Только ему, безраздумно, бесцельно.

Юноша бледный со взором смущенным! Если ты примешь моих три завета, Молча паду я бойцом побежденным, Зная, что в мире оставлю поэта.

С конца 90х гг. Брюсов постепенно приступает к формированию собственной поэтической армии. Плацдармом становится издательство "Скорпион". Издательство заявило о себе в 1899 г. книгой четырех авторов: Бальмонта, Брюсова, Ивана Коневского и Модеста Дурнова, пробовавшего себя и как поэт и как художник, но широкой известности не стяжавшего. Двадцатичетырехлетний Иван Коневской вскоре погиб. Брюсов посвятил его памяти свой следующий сборник – "Tertia vigilia" <Третья стража – лат.>, впоследствии пропагандировал его творчество. У многих от этого создавалось впечатление, что в Коневском Брюсов потерял близкого человека. Однако в дневниках сам поэт довольно равнодушно говорит и о нем, и о его кончине. Собственного, от души идущего отклика нет: он говорит о горе отца, лелеявшего талант сына, об эмоциональной реакции на печальное известие молодой поэтессы Анастасии Мирович. Неизвестно, как сложились бы их отношения, живи Коневской дольше (судя по дневниковым записям Брюсова, они не были гладки). Коечто Брюсов у него позаимствовал – как и у многих других. Так незаметно из чужих достижений стала слагаться его слава, открытия других поэтов стали восприниматься как открытия Брюсова.

В "Третьей страже" уже выступает как "певец города", точнее певец индустриального города. Для этой темы он был словно создан. Она открывала возможности писать поновому, потому что сама была нова и вызывающе антипоэтична.

Я люблю большие дома И узкие улицы города, – В дни, когда не настала зима, А осень повеяла холодом.

Пространства люблю площадей, Стенами кругом огражденные, – В час, когда еще нет фонарей, А затеплились звезды смущенные.

Город и камни люблю Грохот его и шумы певучие, – В миг, когда песню глубоко таю, Но в восторге слышу созвучия.

Следующий сборник, "Urbi et Orbi" <"Граду и миру"> (1903), самим названием указывает на две программные установки. Первая – тема города, демонического чудовища.

Свистки паровозов в предутренней мгле, Дым над безжизненным прудом.

Город все ближе: обдуманным чудом Здания встали в строй на земле.

Привет – размеренным грудам! Проволок нити нежней и нежней На небе, светлеющем нежно.

Вот обняли две вереницы огней, Мой шаг по плитам слышней.

Проститутка меня позвала безнадежно… ("Отклики демонов").

Вторая – тема воли, власти, главенства. "Urbi et Orbi" – не просто латинское созвучие. "Граду и миру", т.е. Риму и миру, адресует свои послания Папа Римский. Уже не в первый раз, но уверенно и настойчиво Брюсов заявляет о своих притязаниях на главенство в новой поэзии. На этот раз, можно сказать, успешно. Поэтому именно с этого сборника будем отсчитывать начало новой эры в творчестве Брюсова.

II.Период расцвета (1903 1910).

В предисловии к сборнику "Urbi et Orbi" Брюсов утверждал, что книга стихов должна быть "замкнутым целым, объединенным единой мыслью". По этому же принципу до Брюсова Бальмонт сформировал свои сборники – "Тишина" (1898), "Горящие здания" (1901). Но Брюсов поспешил закрепить изобретение за собой. Так оно за ним и осталось. По какому праву? – По праву сильного. Просто потому что "veni, vidi vici" <пришел, увидел, победил лат.> и "vae victis" <горе побежденным лат.>.

"Поэт воли. – писала Цветаева. – Действие воли, пусть кратко, в данный час беспредельно. Воля от мира сего, вся здесь, вся сейчас. Кто так властвовал над живыми людьми и судьбами, как Брюсов? Бальмонт? К нему влеклись. Блок? Им болели. Вячеслав? Ему внимали. Сологуб? О нем гадали. И всех – заслушивались. Брюсова же – слушались. Нечто от каменного гостя было в его появлениях на пирах молодой поэзии – Жуана. Вино оледеневало в стаканах. Под дланью Брюсова гнулись, не любя его, и иго его было тяжко. "Маг", "Чародей" ни о зачаровывающем Бальмонте, ни о магическом Блоке, ни о рожденном чернокнижнике Вячеславе, ни о ненашем Сологубе, только о Брюсове, об этом бесстрастном мастере строк. В чем же сила? Что за чары? Нерусская и нерусские: воля, непривычная на Руси, сверхъестественная, чудная в тридевятом царстве, где, как во сне, все возможно. Все, кроме голой воли. И на эту голую волю чудесное тридевятое царство Души – Россия – польстилась, ей преклонилась, под ней погнулась. На римскую волю московского купеческого сына откудато с Трубной площади" (Цветаева. Герой труда. С. 30 – 31). И она же – в другом месте того же эссе: "вдруг осознала, до чего само римское звучание соответствовало Брюсову! Цензор, ментор, диктатор, директор, цербер…" (Там же. С. 51).

"Брюсов умел или командовать, или подчиняться, писал Ходасевич. Проявить независимость означало раз и навсегда приобрести врага в лице Брюсова. Молодой поэт, не пошедший к Брюсову за оценкой и одобрением, мог быть уверен, что Брюсов никогда ему этого не простит. Пример Марина Цветаева" (Ходасевич. Некрополь. С. 30). Андрей Белый считает иначе: "Кричали: пристрастен ли Брюсов, а так ли? Ошибся он Блока, меня, Садовского, С.М. Соловьева, Волошина в свой список включивши, Койранских же, Стражевых, Рославлевых и бесчисленных Кречетовых зачеркнувши? Все сплетни о его гнете, давящем таланты, пустейшая гиль, возведенная на него. Случалось, что и он ошибался: сначала не занес Ходасевича в список "поэтов", но вскоре свою ошибку исправил он" (Белый А. Начало века. С. 186).

Справедливости ради стоит напомнить, что Блока Брюсов тоже сначала "не занес в список поэтов" и ошибался он неоднократно, но умел лавировать, манипулировать общественным мнением, уступая ему, если не мог перебороть.

Андрей Белый в воспоминаниях дает очень выразительные описания внешности Брюсова. Вот одно из них: "Он стоял у стены, опустивши голову, лицо скуластое, бледное, черные, очень большие глаза, поразила его худоба: сочетание дерзи и насупом, напучены губы, вдруг за отворот сюртука заложил он угловатые свои руки, а белые зубы блеснули мне в оскале без смеха; глаза ж оставались печальны" (Белый. Начало века. С. 172). Вспомним цветаевское определение "волк". Его же повторяет Ходасевич: "Кречетов, ненавидевший Брюсова люто и всю жизнь, злорадно подсмеивался: "Совершеннейший волк! Глаза горят, ребра втянуло, грудь провалилась. Волк, да еще голодный, рыщет и ищет, кого бы разорвать"" (Ходасевич. Некрополь. С. 57). "Когда же волки разумели пожираемых ими?" пишет в письме жене Бальмонт (см.: АндрееваБальмонт Е.А. Воспоминания. М. 1996, С. 339). Постепенно, исподволь, Брюсов внедрил в сознание читающей публики мысль, что Бальмонт исписался, повторяет самого себя, что он неинтересен. И общественное мнение согласилось.

Брюсов не щадил тех, кого считал себе равным. Может быть, поэтому до последнего времени считалось, что он высоко возвышается над ближайшими предшественниками и сверстниками. Младших же, напротив, собирал, старался консолидировать. Их слава была ему на пользу. Для оказания влияния наиболее благоприятная разница в возрасте: семь – двенадцать лет, поколения не "отцов и детей", между которыми всегда антагонизм, а – самых старших и самых младших братьев, когда младшие смотрят на старших влюбленно и восхищенно (кстати, родной брат Брюсова, Александр Яковлевич (1885 – 1966), тоже начинал как поэт, его подражатель, подписывался именем Alexander – позднее отошел от поэзии и стал видным археологом). Именно из этих "младших братьев" Брюсов и стал сколачивать свою команду.

Надо признать, что у молодежи он вызывал искренний восторг. Через увлечение им прошли многие: Андрей Белый, Блок, Волошин, Гумилев, Эллис, Ходасевич, даже Цветаева, которая, по ее собственному признанию, была увлечена Брюсовым год, с шестнадцати до семнадцати лет. Многие потом горько в нем разочаровывались, но пирамида, воздвигаемая им, все росла и росла. "Он нравился наперекор сознанию, рассудком ведь ругали его", признавался Андрей Белый (Начало века. С. 172).

Но, нравился Брюсов или не нравился, организаторские его способности и заслуги, действительно, трудно переоценить. "Мне открывалася остервенелая работоспособность В.Б., весьма восхищавшая; пишет Белый. Как ни был близок мне Блок, я "рабочего" от символизма не видел в нем; Блок сибаритствовал; Брюсов трудился до пота, сносяся с редакциями Польши, Бельгии, Франции, Греции, варясь в полемике с русской прессой со всей, обегая типографии и принимая в "Скорпионе", чтоб... Блок мог печататься" (Белый А.. Начало века. С. 172).

На революцию 1905 г. так или иначе откликнулась вся русская литература. Не был исключением и Брюсов. В его устах зазвучали странные пророчества, из которых трудно понять, как всетаки на самом деле относится он к революции:

Где вы, грядущие гунны, Что тучей нависли над миром! Слышу ваш топот чугунный, По еще не открытым Памирам.

На нас ордой опьянелой Рухните с темных становий Оживить одряхлевшее тело Волной пылающей крови.

Поставьте, невольники воли, Шалаши у дворцов, как бывало, Всколосите веселое поле На месте тронного зала...

... Бесследно все сгибнет, быть может, Что ведомо было одним нам, Но вас, кто меня уничтожит, Встречаю приветственным гимном. ("Грядущие гунны") Эта парадоксальная мысль радостное приветствие очевидной гибели и очевидному злу повторяется у него неоднократно. Вот другое стихотворение того же времени, "Лик медузы".

Лик медузы, лик грозящий, Встал над далью тесных дней, Взор кровавый, взор горящий, Волоса сплетенья змей.

Это хаос. В хаос черный Нас влечет, как в срыв, стезя.

Спорим мы, иль мы покорны, Нам сойти с пути нельзя...

Наконец, еще одно не опубликованное при жизни и, может быть, самое откровенное "Книга пророчеств".

Поклонники общего равенства радуйтесь! Поклонники мира вселенского радуйтесь! Ваше царство придет, Ваше солнце взойдет.

Горе тебе, Франция, в колпаке фригийском! Горе тебе, Германия, женщина с мечом! И тебе, Англия, островной тритон тысячерукий! И тебе, Италия, нищая в парчовых лохмотьях! Горе вам, раздельные лики! Будете вы единый лик! Воцарилась ты, Всемирная Каракатица! Щупальца твои какой мудрец исчислит? Каждое селение обовьет твоя лапа, К каждому сердцу присосется твой сосок.

(Ах, я знаю, и мое сердце болит!) Ты выпускаешь из своего чрева черную сепию Всех, всех, всех ты окрашиваешь в один черный цвет.

Вижу я города будущего, Их правильные квадраты.

Вижу я жизнь грядущего, Ее мерное течение.

Учиться, работать, быть сытым! Быть сытым, работать, быть сытым, быть сытым! Зачем ты слишком подняла голову? Зачем ты слишком красиво поешь? Зачем ты умнее меня? У нас свобода! свобода! свобода! (Брюсов В.Я. Неизданное и несобранное. М., 1998. С. 17).

Можно было бы сказать, что это антиутопия, гениальное предвидение. Но слишком уж бодр тон "провидца". Может быть, он иронизирует? Ответа нет. В этом особенность стиля Брюсова.

"Брюсов поэт входов без выходов" говорит Цветаева ("Герой труда", С. 24). Действительно, куда ведут его стихи не понять, судить по ним о его внутренней душевной жизни очень трудно.

Совсем недавно, году в 2002 2003м московское метро по непонятной причине украсилось плакатами: стремительноотвесная фотография храма Василия Блаженного и при ней строки Брюсова:

Церкви, великие грани, Голос ваш радостно строг! В мире размеренных зданий Смотрите вы на Восток...

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.