WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 42 |

Если же мы помещаем себя внутрь контекста, то должны радикально сменить философские стратегии, начиная с места произнесения. Это значит, что первичной должна стать процедура рассеивания, деконструкции, а не синтеза или конституирования. Контекстность предполагает, что все уже конституировано. По другому, мы называем это полем традиции. В этом смысле утверждение о тотальности текста есть синоним утверждения о тотальности традиции. И текстовость в данном случае воплощает вполне безобидный принцип “возведения в язык”. Ведь и говорить можно лишь о том, что так или иначе выражено. Здесь следует подчеркнуть, что и концепт “природы” и концепт “самости” есть часть традиции. Поэтому т.н. “Я” не воплощает в себе никакой изначальной сущности, а растаскивается по социальных ролям, моделям проявления публичности или своеобразия. С данной позиции нет никакого приоритета т.н. “жизненного мира” над сетью публичных социальных институтов, поскольку как то, так и другое предстает ровном полем традиции, которая столь же опосредована, сколь и непосредственна. Очевидно, что таким образом концепт “текст” расширяет контекст своего применения, становясь синонимом концепта “традиция” и тем самым включая в себя весь мир нашей культуры. Не менее важно и другое. Если традиция сама является условием конституирования многообразного, а именно реальности как таковой, то она не может считаться выражением чегото стоящего за ней или, а значит понимание ее достигается не путем сопоставления с внелингвистическим референтом, а за счет внутренних различений. Это одна из граней концепта differance, когда понимание одного элемента откладывается до появления другого элемента и отпечатывается на нем.

Но решающий момент заключается в следующем. Очевидно, что традиция есть мир рукотворный и с этой точки зрения не может претендовать на абсолютное признание. Однако она столь же не может подвергаться абсолютному сомнению, раз мы признали, что употребление любого слова задано контекстом. Иначе говоря, мы не можем утверждать о тотальной субъективности традиции и трактовать ее как выражение чегото внеположенного ей (мира или самости). Рукотворность традиции говорит о ее опосредованности, а ее понятность без дополнительных разъяснений о непосредственности. А то, что понятно и не вызывает страдания, также не требует дополнительного обоснования. Это значит, что единственно правомерным шагом может стать только дистанцирование, а отстраниться можно будет только от фрагмента. Специфический характер приобретет и суть самого дистанцирования. Вот здесь к тезису о задержке или приостановке следует подойти строже. Прежде всего, должен смениться сам характер задержки. Реальность действительно можно только задержать и уйти затем от нее в мир вымысла. Теперь задерживается наша вера в реальность, т.е. приостанавливается влияние на нас какогото фрагмента традиции. Но нам уже нет надобности бежать от него. Причина проста. Если с миром не так просто сладить, то уж с продуктами собственной деятельности сладить можно всегда. Реальность в принципиальном смысле слова не уничтожить, но то, что создано, всегда может быть разрушено. Поэтому правомернее говорить не о приостановке, а именно о разрушении, рассеивании, раздроблении.

Собственно говоря, не случайно речь идет о рассеивании, деконструкции. Ведь традиция (точнее ее фрагмент) потому и функционировала, что воплощала целостность смысла и не вызывала сомнения. По другому, эта целостность смысла сеяла в нас иллюзию, что мы имеем дело с реальностью как таковой. Акт страдания задерживает работу традиции и открывает ее нам в новом свете. Самое главное, что нам открывается текстовая природа традиции в буквальном смысле слова. Мы узнаем, что имеем дело с описанием, т.е. обнаруживаем перевернутый характер мира. Только здесь и только в данной ситуации работают концепты “текста”, “мифа”, “идеологии” и т.д. Иначе говоря, текстовость открывается лишь при совершении определенной процедуры по отношению к определенному участку. Вот почему нам даже не надо искать референт, а надо наоборот раскрыть, разоблачить иллюзорный, символический характер исследуемого фрагмента. Как справедливо призвал Ф.Ницше “читать текст как текст, не перемешивая его толкованиями” [8.223].

Кроме того, сам перевод в сферу текста есть философская стратегия. Это не произвол и субъективность автора. Ведь открыть текстовую природу значит поместить себя в пространство возможного для человека. Нельзя изменить например историю саму по себе, но можно изменить ее описание. Правда к этому добавим, что поскольку нечто как история также является продуктом конституирования, то изменение описания есть изменение нашего мира. Точно также данную процедуру не следует считать проникновением в суть вещей. Все дело опятьже в работе с фрагментом. Нельзя сказать, что все есть миф, все есть текст или все есть идеология. Как и вообще нельзя сказать, что же есть все. Операция деконструкции принципиально приоткрывает лишь части и лишь в ходе этой операции приоткрывается, что нечто есть миф, нечто есть текст, нечто есть утопия или идеология. В свою очередь, выход к концепту традиции как условию понимания и понятности также являлся следствием решения определенных проблем.

Специфическую форму должен приобрести принцип детерминированности. Мы детерминированы традицией, поэтому не можем уйти в сторону. Но поскольку мы имеем дело с описанием, то вправе детерминировать себя другим описанием. Это и есть кстати пространство нашей свободы. Все остальное дело техники деконструкции в ее комбинации с генеалогическими процедурами. Чтобы уничтожить ощущение реальности, надо уничтожить целостность смысла. Чтобы это сделать, следует обнаружить в системе связей присутствие компонентов, чуждых данной целостности. Это то, что в терминологии Дерриды именуется “след”. Опятьтаки, не случайно как присутствие следа, так и его содержание. Ведь всякое описание может себя утвердить лишь за счет оппозиции оппоненту и его подавления. Поэтому след есть необходимый компонент структуры и в то же время избыточный для нее. Полагание следов есть в данном случае неумолимая логика действия вне зависимости от субъективного желания их стереть. Ведь любой текст, любой социальный институт, любое духовное образование могут утвердить себя лишь актом противопоставления, т.е. сохранения, и уничтожения соперника одновременно. Поэтому содержательно след есть не просто иное, а прямо противоположное победителю. А местоположение его быть подавленным членом оппозиции. Абсолютное может утвердить себя лишь на фоне относительного, вечность на фоне времени и т.д. Генеалогии тем самым вскроют нам присутствие чужих голосов, зависимость текста или этих голосов от интересов и попытку центров господства выдать особенное за всеобщее. Финалом станет рассеивание единства и целостности на множество различий, открытие конкуренции разных позиций, демонстрация ими аргументов или фактов, неудобных для соперников и скрываемых ими и т.д.

Можно сказать, что это тоже лишь предварительные шаги. Но они позволяют нам вернуться к пониманию текста как традиции. Операция деконструкции создала пустоту между цельными краями или контекстом. То, с чем мы до этого имели дело, не приостановлено, а рассеяно. Поэтому требуется не операция дополнения одного описания другим, а замена одного текста другим или переописание. При этом критерием выбора описаний станет не его сопоставление с внелингвистическим референтом, а согласование с непроблематизируемыми в данный момент краями. Согласование явится актом конституирования или сборки разбросанных частей посредством творческого воображения. Но теперь может вскрыться еще одна грань концепта “текст”, а именно смещенность границы между убеждением и доказательством. Поэтому об актах творческого воображения можно говорить как о производстве метафор. Если здесь спросят, где же объективность в таком случае, то следует напомнить, что убеждение достигается путем согласования с контекстом. Значит не любой продукт воображения может претендовать на победу. Художественное произведение должно соответствовать жанрам, принятым и одобряемым традицией в данный момент времени, научный продукт правилам игры научного сообщества и т.д.

Подводя итоги, следует сказать, что тема “приостановки референта” отнюдь не является одной из многих тем в пространстве интересов философа. Мы постарались показать, что в ней сфокусировались принципиальные вопросы, связанные с выработкой современных философских стратегий. Их разработка размещается в специфическом поле. Это поле оппозиции субстанциализма/релятивизма, которое объединено общим контекстом, т.е. принадлежностью к метафизике. Дело конечно не в самих философских проектах, а в тех мировоззренческих и эпистемологических следствиях, которые они производят. Это пресловутое “оправдание действительности” и претензия на монополию и право быть единственным глашатаем истины с одной стороны, скепсис и пессимизм с другой. Поэтому складывающейся философской программе приходится вести борьбу по нескольким направлениям: преодолевать как наследие, так и попытки обрабатывать новые ростки старыми методами. Концепт “приостановки референта” оказывается таким промежуточным образованием и пока он сохраняет представление о словаре как выражении самости или отражении внеположенного ему мира, возрождаются все трудности классической метафизики и драматические последствия для культуры.

Список цитированной литературы:

1. Философия и литература. Беседа с Ж.Деррида. // Жак Деррида в Москве: деконструкция путешествия. М. РИК “Культура”, 1993. С. 151186.

2. Ricoeur P. Hermeneutics and the human sciences. Cambridge university press. 1995. 314 p.

3. Ricoeur P. Can fictional narratives be true? // Analecta Husserliana. The Yearbook of Phenomenological Research. Vol. XIV. The Phenomenology of Man and Human Condition in individualization of Nature and the Human Being. 1983. by Reidel Publishing Company. p. 319.

4. White H. Historical Text as Literary Artifact. // The Writing of History. Literary Form and Historical Understanding. Ed. by R.H.Canary and H.Kozicki. The University of Wisconsin Press. 1978. P. 4162.

5. Nancy J.L. Finite History. // The states of “theory”. History, art and critical discourse. Edited and with an introduction by D.Carroll. Columbia University Press. New York. 1990. P. 149172.

6. Деррида Ж. Позиции. Киев. Д.Л. 1996. 192 с.

7. Shepherdson Ch. History and the Real: Foucault with Lacan. // Postmodern Culture.v.5. n.2 (January, 1995).

8. Ницше Ф. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М. REFLbook. 1994. 352 с.

Статья представлена кафедрой философии философского факультета ТГУ в научную редакцию 20 сентября 1998 г.

Сущность и значение исторического знания в современном мире в контексте образовательной ситуации.

Заголовок статьи предполагает, что существует историческое знание, что оно играет какоето значение для человека и общества и что определение ситуации как современной предполагает какието изменения в сущности и значении исторического знания. А кроме того предполагается, что изменение в значении исторического знания может както сказаться в системе нашего образования, если последнее понимать в достаточно широком смысле, т.е. как подготовку человека для жизни в современном типе цивилизаций. С какого из этих пунктов следует начать рассуждение? Попробуем обратиться к жизненному опыту и в нем обнаружить возможные плоды столкновения с тем, что мы называем историей. Конечно, можно возразить против начинания с этого пункта. Автор апеллирует к жизненному опыту как к некоторому источнику для понимания существа и назначения исторического знания, но откуда он знает, что жизненные опыты разных людей совпадают. Не будет ли на самом деле такое утверждение фактически описанием субъективных пристрастий автора статьи. На это мы скажем следующее. Вопервых, мы предпримем рассуждение, а оно предполагает логику, т.е. связь, где последующее с неизбежностью вытекает из предыдущего. И дело читателя определить, состоялась ли такая связь. Вовторых, мы будем стараться точнее определять содержание употребляемых понятий или прояснять смысл используемых ключевых слов. Это конкретизирует первый пункт, потому что какое последующее будет вытекать из предыдущего зависит от определения этого предыдущего. Ясно, что если мы будем, например, утверждать, что история говорит о прошлом, то из этого с необходимостью вытекает, что она не может говорить о настоящем. Втретьих, понятно, что определения, которые будет давать автор, могут не совпадать с определениями, которые встречаются в рассуждениях других авторов об истории. Это верно, и отдельной задачей будет в дальнейшем демонстрация предпочтительности определений, применяемых автором статьи. А кроме того, ведь ни один человек не может претендовать на абсолютность своих выводов. Но важно, чтобы опыт автора нашел точки соприкосновения с опытом читателя.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 42 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.