WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 |

Борчиков Сергей Алексеевич

философ

Жизнь и смерть с виртуальной точки зрения

посвящается светлой памяти

Николая Александровича Носова

1. Мое представление о смерти

Учений и мнений о смерти (в том числе о бессмертии и жизни после смерти) существует бесчисленное множество – мифологических, религиозных, этических, мистических, философских, научных и просто обыденных. Нет надобности все их излагать. Для человека важно его личное отношение к смерти. Поэтому опишу то, чего придерживаюсь я.

Я знаю, что я умру. Умру безнадежно и навсегда. Я не знаю, как это будет и что будет потом, но предполагаю, что это будет абсолютное небытие. Я не боюсь этого небытия. Напротив, я недоумеваю, когда представляю себя вечно живущим. Умрут мои дети, умрут мои внуки, умрут внуки моих внуков, а я буду продолжать жить? С каждой смертью близких людей – такие страдания! Зачем мне этот ад? Я знаю, что многие люди боятся смерти. Оттого они создают сами или с легкостью принимают предлагаемые им отовсюду учения о бессмертии и жизни после смерти. Все эти учения берутся на веру, и ни один человек не может ни доказать, ни с необходимостью утверждать, что так оно и будет, как он думает. Ибо смерть – абсолютно неверифицируемый феномен.

Быть верифицируемым – значит быть подтвержденным в опыте человеческого бытия. Верифицировать смерть или бессмертие – значит умереть, обрести опыт смерти или жизни после смерти, а затем ожить и засвидетельствовать обретенное, увязав его с фактами наличного бытия. К сожалению, таких экспериментов в истории не зафиксировано. А то, что зафиксировано, либо касается пограничных феноменов умирания, либо представляет некорректную интерпретацию фактов жизни в свете все тех же априорно принятых учений о смерти[i].

Я верю в то, что я умру. Умру точно. Так надо. Таков закон жизни. Он бессмыслен, но чтото ведь должно уравновешивать то высокое предназначение, которое выпадает на долю homo sapiens. Смерть – самое бессмысленное явление. Потому что никакого наперед заданного смысла ей приписано быть не может. А когда она свершится, то некому уже будет ни приписывать ей смысл, ни верифицировать ее. Поэтому я и не боюсь смерти. Там ничего нет, мне нечего бояться.

Я не питаю иллюзий. Я понимаю, что и это мое представление о смерти не менее априорно и гипотетично, чем все остальные. Потому что так же неверифицируемо. О смерти нельзя сказать ни того, что ее нет, ни того, что она есть. Абсолютно верифицируем только единственный факт – факт прекращения жизни. Достаточно пройтись по кладбищам и библиотекам. Там нет возражающих. «Самые скептические системы, сомневающиеся даже в самом сомнении, преклоняются перед фактом действительной смерти»[ii], – отмечал русский мудрец Николай Федоров, так жаждавший воскрешать умерших предков.

Но если мое представление о смерти так же гипотетично, как любое другое, то почему я принимаю его, а не какуюнибудь красивую и более обнадеживающую теорию реинкарнации или сладостного пребывания в раю? Потому, что в силу строения моего сознания меня более обнадеживает стоическая любовь к року, нежели психотерапевтическое упование на посмертное спасение.

Я заговорил об этом не для того, чтобы поспорить, чьи мировоззренческие и религиозные предпочтения лучше. О вкусах, как говорится, не спорят. А для того, чтобы высветить следующую гносеологическую закономерность. Любое принимаемое человеком представление о смерти или бессмертии обладает определенной степенью привлекательности, удовлетворения, успокоения, надежды и т.п., одним словом, возвышенной необычности. Это важно.

Более того, может показаться странным, но у большинства людей даже смысл жизни предопределяется тем смыслом, который они вкладывают в свои представления о смерти. Например, смысл жизни «я живу ради детей» детерминируется следующим смыслом смерти: «я умру навечно, кроме той части меня, которая после моей смерти будет продолжать жить в моих детях». Если же «после смерти я могу попасть в рай и дети мои могут попасть в рай», то и смысл жизни меняется: «я живу для того, чтобы пестовать у себя и у моих детей веру в Бога, дабы мы могли вместе попасть в рай».

Такая необычная нагрузка страха и привлекательности, лежащая на представлениях о смерти/бессмертии, дает основание заключать, что, репродуцируя эти представления, человек попадает в определенный этический виртуал. Причем этот виртуал двойствен. Я ведь неспроста обозначил проблему смерти/бес­смертия через черту. В большинстве случаев виртуал, связанный со смертью, носит характер ингратуала (страх, нежелание, бессмыслица, абсурд), а виртуал, связанный с бессмертием, имеет черты гратуала (надежда, спасение, очищение, блаженство).



Чтобы отмеченные термины были понятны, приведу их определения по Н.А.Носову. «Если образ актуализируется непривычным способом, легче или труднее, чем обычно, то характер актуализации рефлексируется: осознается как особое событие, соответственно, легкости и приятности или трудности и неприятности самоощущения. При этом человек может полностью переключиться на свои самоощущения: перейти в виртуал, который бывает двух видов: гратуал (от латинского gratus – привлекательный) при легкой актуализации образа или ингратуал (от латинского ingratus – непривлекательный) при трудной актуализации образа. Виртуал… характеризуется тем, что человек воспринимает и переживает его не как порождение своего собственного ума, а как объективную реальность»[iii].

Учитывая эту виртуалистскую методологию, я мог бы выделить два крайних типа учений о смерти/бессмертии.

Первый тип – это учения, в основе которых лежит мощный психологический ингратуал смерти. Чем мощнее у человека неприятность, нежелание и страх по отношению к смерти, тем более мощными должны быть компенсации, предлагаемые в этических учениях о бессмертии. Потенциал таких учений должен быть способным вызывать гратуалы, уравновешивающие, гасящие или даже превосходящие ингратуал смерти. Таковы в большинстве своем религиозные и мистические учения о бессмертии.

Второй тип – это учения, в основе которых нет мощного ингратуала смерти. Страх смерти у человека либо не актуализирован, либо вытеснен культурными напластованиями. Это характерно, например, для стоических и атеистических учений. Слабость ингратуала смерти, однако, не означает и слабости гратуала представлений о смерти/бессмертии. Их гратуал не менее мощный, чем в учениях первого типа. Просто с содержательной стороны они могут совершенно не нуждаться в подпитке образами бессмертия. А в отдельных случаях даже сам феномен смерти может развертываться как этически и эстетически притягательный виртуал (см. далее раздел 2).

Таково и мое представление о смерти. Оно основывается, с одной стороны, на стоицизме здравого смысла, с другой – на виртуалистской парадигме познания. Я отдаю себе отчет в том, что оно может совершенно не вступить в резонанс, а даже вызвать диссонанс с представлениями других людей. Но это лишь подтверждает два постулата виртуалистики – полионтологизм и полигносеологизм, т.е. постулаты о множественности человеческих миров.

В мире реальности моего Я изложенные представления о смерти обеспечивают мне пребывание в гратуале смысла жизни и, следовательно, счастья. А именно: если я скоро умру, то смысл моей жизни один – за оставшийся отрезок жизни успеть сделать вокруг себя как можно больше добра, в меру сил послужить красоте и передать другим людям ту долю истины, к которой мне позволил прикоснуться Бог.

Я все это делаю, и я счастлив. Точнее так: когда я попадаю в виртуал реализации смысла жизни и смысла смерти, я счастлив. Счастье мое – актуально, в настоящем. Мне порой кажется, что счастье и есть только в настоящем. Возможно, оно может подавать какието сигналы из прошлого, но будущее счастье точно нонсенс. Тем более нонсенс – бесконечное счастье. Я счастлив в настоящем, мне нет надобности тешить себя гратуалами будущей вечной жизни. Что там человеку делать, если он этого сейчас не делает? Я не боюсь смерти, потому что знаю, что никто, кроме меня, не сможет любить тех, кого я люблю, так, как я люблю. Никто не сможет воспользоваться моим смыслом жизни. Никто не сможет вылепить из моей любви тот смысл жизни, который питает меня. У каждого свой смысл жизни. Смысл жизни умирает вместе с человеком. И если я умру, зачем же мне продолжать жить, если моего смысла жизни тоже не станет? «Я умру» – что это значит? Великий Сенека учил: «…Это значит, что я уже не смогу заболеть, не смогу попасть в оковы, не смогу умереть!»[iv] Парадоксально, но смерть спасает от смерти. Умерший не умрет больше никогда. Ницше учил о смерти Бога, Сенека провозглашает смерть смерти. Только мужественный взгляд в лицо смерти делает ее беспомощной и не властной над человеком. Так мне хочется думать вслед за Сенекой. И так я ощущаю себя, попадая в виртуал представлений о смерти.





Некоторые мои друзья из врачейпсихиатров и даже из верующих отмечают, что эти мои бесконечные причитания «я не боюсь смерти» как раз и выдают мой страх смерти, который я тем самым якобы пытаюсь вытеснить. Неужели они думают, что я не догадываюсь о том, что они сами своими причитаниями по поводу моих причитаний выдают свой страх жизни, от которого, в свою очередь, прячутся либо за психоаналитические завесы, либо за посулы будущей райской жизни? Чтo страх смерти? – когда большинство людей пропитаны страхом жизни. «Зачем я живу? Лучше умереть, чем так жить», – думают они. Но когда человек лишается смысла жизни, он думает подругому: «Лучше умереть, чем жить не так». Тут несколько разные вещи. На уровне интуиции это легко схватывается. В этой интуиции – тонкое различие четырех понятий: «смысл жизни» и «смысл смерти», «страх жизни» и «страх смерти», на которых и произрастает моя этическая виртуальная реальность.

2. «Цветы зла» Шарля Бодлера как эстетический виртуал смерти Рассуждения о смыслах жизни и смерти – довольно деликатная тема. Тому, кто по религиозным соображениям не отвратился от моего текста, я предлагаю пойти дальше и, хотя бы фрагментарно, вчувствоваться в куда более экстравагантный виртуал смерти, пережитый Бодлером и запечатленный в знаменитых «Цветах зла».

Если быть более точным, то я бы назвал этот виртуал даже не виртуалом смерти, а виртуалом гроба. Бодлер настолько не боится смерти, что даже образы, которые в большинстве случаев вызывают у людей ингратуальную реакцию – образы гроба, могилы, покойников, скелетов и т.п., – у него являются отправной точкой попадания в прекрасную эстетическую виртуальную реальность.

Из всех веков и царств Вселенной бесконечной Я для себя сплету мистический венец![v] Ядро этого «венца» лежит в символе гроба как дома, в котором обитает человек после смерти. Обычно считается, что в гробе страшно, неуютно, холодно и, главное, не повернуться. И тем не менее как же мертвому без гроба? Надо готовить себя к гробу. К одной одежде, к безмыслию или, точнее, к одномыслию, так как мысль застопорится на том, с чем ляжешь. К отсутствию души, которая упорхнет в неведомые выси или, говорят даже, в неведомые дали чужих тел и личностей, оставив свое тело неприкаянным. Надо готовить себя к вечной мерзлоте, к вечной тяжести, к соседству с подземными насекомыми, червями и разными гадами.

У бедных мертвецов, увы, свои печали, – …они, под гнетом черных снов, Без доброй болтовни, в стенах сырых гробов, Скелеты мерзлые, изрытые червями, Лежат… И сыплются беззвучными клоками На них снега зимы… И там года текут И свежих им венков друзья не принесут![vi] Да, всякий дом – дом. Особенно когда его не обойдешь, а он тебя ждет. С радостью, с готовностью услужить, как может. Даже если он – гроб. Впрочем чем хуже гроб тех домов, где мы заживо истлеваем?..

Альков и черный гроб, как два родные брата...[vii] К гробам покинутым, печальным, Гробниц великих бросив стан, Мой дух, гремя, как барабан, Несется с маршем погребальным.[viii] В гробу выясняется, что красота жизни и живых не та же, что красота мертвых среди и для мертвых. Бодлер, обращаясь к возлюбленной, говорит:

Скажите же червям, когда начнут, целуя, Вас пожирать во тьме сырой, Что тленной красоты – навеки сберегу я И форму, и бессмертный строй.[ix] Но и живым пусть скажет ктото, что красота во гробе имеет особую форму, особый строй, неведомый живым. Только поэты, благодаря символическому воображению, могут приподнимать краешек завесы. И, виртуально перенесясь в уют могилы, в уют гроба, de profundis clamavi[x] – из бездны взывать. И взывать не в отчаянии или в сплине, а в апофеозе и иронической радости «веселого мертвеца»:

Я вырою себе глубокий, черный ров, Чтоб в недра тучные и полные улиток Упасть, на дне стихий найти последний кров И кости простереть, изнывшие от пыток… О вы, безглазые, безухие друзья, О черви! к вам пришел мертвец веселый, я;

О вы, философы, сыны земного тленья! Ползите ж сквозь меня без муки сожаленья;

Pages:     || 2 | 3 | 4 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.