WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 48 |

Анатолий Эфрос

Профессия: Режиссер

Отсканировано и приведено в должный вид Свечниковым Александром Александровичем.

08.11.2004 г. УланУдэ ул. Димитрова 2 Молодежный Художественный Театр chita@buryatia.ru Анатолий Эфрос. Сочинения в четырех книгах.

Книга 2. Профессия: режиссер Содержание:

Александр Калягин. ТЕАТР ЭФРОСА 7 ПРОФЕССИЯ: РЕЖИССЕР 11 Иллюстрации:

Рисунок 1 Эфрос 169 Рисунок 2 Исаак Васильевич Эфрос.

Отец Будущего режиссера.

Начало 1930х 170 Рисунок 3 В пионерском лагере Толя Эфрос крайний слева. 1938 Рисунок 4 Детство Рисунок 5 С мамой, дедушкой и бабушкой. 1929 Рисунок 6 С родителями на юге. Рисунок 7 "Прекрасная вещь свобода" С сыном на отдыхе Рисунок 8 Отец и сын.

Рисунок Н.Крымовой. 1958 Рисунок 9 С молодой женой Натальей Крымовой.

Рязань, 1952Отец и сын. Рисунок 10 Как художниксценограф Дмитрий Крымов поставит с А.Эфросом двенадцать спектаклей Рисунок 11 "Борис Годунов" А.Пушкина. 1957 Рисунок 12 "В поисках радости" В.Розова. 1957 Рисунок 13 "Друг мой, Колька!" А.Хмелика. 1959 Рисунок 14 "Цветиксемицветик" В.Катаева. 1962 Рисунок 15 "104 страницы про любовь" Э.Радзинского. 1964 Рисунок 16 "В день свадьбы" В.Розова. 1964 Рисунок 17 "Мой бедный Марат" А.Арбузова. 1965 Рисунок 18 "Снимается кино" Э.Радзинского. 1965 Рисунок 19 "Чайка" А.Чехова. 1966 Рисунок 20 Слева на право: И.Кириченко, Л.Дуров, Л. Богданова, Н. Волков Рисунок 21 Рисунок 22 Рисунок 23 Репетиции Отелло Рисунок Репетиции Отелло Рисунок Репетиции Отелло Рисунок 26 Афиша и макет декорации спектакля. Художник Д.Крымов. 1976 Рисунок 27 "Суть Отелло... в его слабости, в ощущении его чужеродности, некоей неполноценности при сравнении с теми, другими".

О.Яковлева и Н.Волков в финальной сцене Рисунок 28 "Три сестры " трагичнейшая из пьес..." Рисунок 29 Ромео и Джульета А.Грачев и О.Яковлева Рисунок 30 Л.Калиниеский, Л.Броневой, Л.Дуров Рисунок 31 "Таких актеров очень немного и у нас и во всем мире". А.Миронов в спектакле "Продолжение Дон Жуана" по пьесе Э.Радзинского Рисунок 32 "Хорошая пьеса "Месяц в деревне"! Тонко написанная серьезная вещь".

Е.Коренева и О.Даль Рисунок 33 ""В женитьбе" актеры играли один лучше другого, так что было трудно когото предпочесть". Слева направо: А.Мартынов, Д.Дорлиак, Л.Броневой, Л.Дуров, В.Камаев Рисунок 34 О.Яковлева и М.Ульянов в "Наполеоне Первом" Ф.Брукнера Рисунок 35 "Человек со сотроны" И.Дворецкого Александр Калягин. ТЕАТР ЭФРОСА Не знаю, стоит ли признаваться в этом, но временами я был влюблен в Анатолия Васильевича Эфроса, как женщина. Наверно, это смешное признание, но когда испытываешь наслаждение от общения с человеком, просто стоящим рядом, когда каждый звук его голоса любишь и понимаешь, — как назвать это чувство? Я не знаю...

Думаю, что Эфрос не просто, как принято говорить, наложил отпечаток на мою и не только мою жизнь, на мою и не только мою судьбу, — он во многом перевернул мои представления о профессии, о мастерстве. Когда я сам занимался педагогикой, у меня все время перед глазами был Анатолий Васильевич; все, что он говорил, стало для меня с годами и десятилетиями программой, которую я чем дальше, тем больше понимаю и ощущаю...

Впервые я услышал имя Эфроса, когда учился в Щукинском учи­лище. Мы тогда бегали на открытые репетиции «Ромео и Джульетты» в Центральный детский театр. Помню его яркие показы и темпера­ментные рассуждения: одна рука в кармане брюк, другой он жестикулирует... Когда он просил чтото сыграть из того, что он показывал или говорил, и вызывал когото из нас — я только Бога молил, чтобы взгляд его не упирался в меня. И слава Богу, не упирался.

Потом были его спектакли в Ленкоме. Мне казалось, что это очень «мое». Я все время мечтал работать с ним, мечтал познакомиться. И когда он был в Ленкоме, и потом, на Малой Бронной. Когда случались конфликты с Олегом Николаевичем Ефремовым, я думал: а не показаться ли Эфросу? Я понимал, как это трудно — вписываться в новый коллектив, завоевывать свою нишу, но это не волновало, хо­телось работать именно с ним. Но потом в отношениях с Ефремовым все опять становилось хорошо, и желание перейти в другой театр от­ступало...



Однажды мне позвонили с телевидения: «Вас ищет Эфрос». Так я получил приглашение на роль Гамлета. Естественно, я очень боялся — но... мечта сбывалась... начались наши репетиции... Я очень хо­тел ему понравиться, доказать, что он не зря выбрал именно меня.

И вот от этого старания, от желания сделать так, чтобы ему было лег­ко со мной, — я не успевал за его мыслями. Мы репетировали у него дома, Анатолий Васильевич «заводил» мне джаз, и мы разбирали пьесу. Я очень аккуратно записывал на полях книжечки, что и как в этом куске или в том. Конечно, я был бездарен. Я не красуюсь, я прав­ду говорю: процесса и проживания не было, я старался сразу ухва­тить результат. Эфрос показывал тенденцию, я схватывал ее и повто­рял в точности его показ, копировал. У меня вообще с детства сохра­нилась эта страсть — передразнивать. С годами, с профессиональ­ным опытом она отчасти переродилась в копирование. И поэтому вначале наши репетиции заключались в том, что я был очень исполнительным, а Анатолий Васильевич — бесконечно терпимым. Может быть, Анатолий Васильевич внутренне и жалел о своем выборе, но он не мог не видеть, что я прежде всего безумно аккуратен. В нашей профессии обязательно есть такое ученическое «чего изволите», — боишься сам проявиться, боишься взять инициативу на себя. Вот та­ким я и был на репетициях «Гамлета». Шел туда, куда велел идти Анатолий Васильевич. Вопервых— Эфрос, вовторых— Гамлет. Что я могу вообще? Все немеет. Я был слепой, а поводырем был он. Гамлета Эфрос трактовал необычно. Это вообще одна из его уди­вительных черт — адаптировать свою концепцию к исполнителю, подчинить ее именно этому актеру. Гамлету Эфроса было под сорок: большой ребенок, которого обманули, обманули гадко, грязно. Ана­толий Васильевич исходил из моих человеческих, психологических данных, и потому убедил меня в том, что это — моя роль, мой текст, а Шекспир — мой автор!..

Мне кажется, нет, я уверен — взаимопонимание пришло именно во время этой первой нашей работы! Мы тогда уже понравились друг другу. И случилось так, что съемки были прерваны в тот самый мо­мент, когда я входил в творчество, когда уже мог отвечать за себя, когда перестал бояться.

Но все было прекращено приказом свыше... Сейчас я об этом уже не жалею. Может, так оно и надо было: не сыграть Гамлета, а просто испытать счастье этих репетиций.

Недавно мне попалась книга — со времени репетиций и съемок «Гамлета» я не доставал ее с полки: трагедии Шекспира, испещрен­ный пометками текст «Гамлета». Держал книгу в руках и думал о том, что все эти тексты с пометками вложены в меня, словно определен­ная программа в компьютер. И кто может знать, если я и сам не знаю: сколько же раз в моей жизни, в моих сыгранных ролях эти оставшие­ся гдето в глубине памяти пометки вспыхивали внезапно, почти бес­сознательно и — помогали мне в работе?..

И еще показалось тогда: если посижу подольше над этой книгой, я вспомню все, до самых мельчайших деталей... И может быть, выве­ду некую формулу — роль Анатолия Васильевича в театре XX века. Но вряд ли ее возможно вывести: он — как воздух, которым продол­жаешь дышать...

А через год после нашего неудавшегося «Гамлета» Анатолий Ва­сильевич пришел во МХАТ и предложил мне роль Оргона в «Тартю­фе». И начались запойные — другого слова просто невозможно подо­брать! — репетиции.

Когда мы начали разбор пьесы, я, как старательный ученик, запи­сывал все на полях пьесы, делал комментарии к тексту. Анатолий Ва­сильевич разбирает, а я записываю. На следующий день прихожу, чи­таю роль так, как записал, а Эфрос вдруг все переиначивает! Там, где было смешно, оказывается, надо драматично; там, где была пауза, — никакой паузы больше быть не должно, а вместо нее должна быть ка­каято невероятная стремительность. Там, где самое серьезное — надо, чтобы все рассмеялись. Все — и партнеры, и публика...

Я зачеркнул все и начал писать заново — Эфрос пробует, а я при­лежно за ним записываю. Но проходит несколько репетиций и — все заново... Ни малейшего раздражения или недовольства у меня это не вызывало — просто я понял: передо мной режиссер, который уверен, что общается с профессиональными людьми, ждет от них не слепой готовности, а истинного сотворчества. Нет, самто он четко знает, что ему нужно, но хочет, чтобы и мы пришли к этому, ощутили процесс работы.





Но в «Тартюфе» я уже был смелее, активнее в своем отношении с режиссером — уже мог чтото предлагать, но всетаки продолжал быть очень исполнительным. Режиссеру Пупкину я бы сказал: «Ре­жиссер Пупкин, вы вообще готовитесь к репетициям? Уважайте акте­ра! То вы говорите: Оргон выбегает, то говорите: не выбегает, а выхо­дит. Вы решите сами сначала, чего добиваетесь. У вас вообще реше­ние этого спектакля есть?» Эти замечания, эту всю белиберду можно было бы сказать режиссеру Пупкину, но Эфросу — нет. Мы все мол­чали, и я стирал ластиком, вписывал, потом зачеркивал...

Эфрос пробовал наши возможности и ждал, чтобы мы и сами по­чувствовали их поновому. Этого, готов поклясться, не умеет никто из режиссеров, с которыми я общался! Он все знал с самого начала: что, чего, как, почему. Теперьто я понимаю, что в этом был его стиль: этюдным методом размять роль и актера сделать своим, чтобы он не боялся прыгнуть в воду, чтобы он не думал: ах, как горячо! ах, как холодно!.. Анатолий Васильевич был гениальным педагогом. И кста­ти, именно это делает такими необходимыми и одновременно увлекательными его книги: ведь любой человек, которому интересен, важен процесс очищения от шелухи, путь к зерну, — может пройти его, вчи­тываясь в страницы эфросовских книг. Пройти путь к самому себе, к глубинам профессии.

Только со стороны могло показаться, что Анатолий Васильевич не знает, чего хочет, а потому мучает актеров. Но это было совсем, со­всем не так! Надо сказать, он както очень весело нас мучил, а мы ве­село, почти непринужденно мучились. А потом... ведь мы любова­лись друг другом...

Я с такой любовью копировал его — он, например, так замеча­тельно, как никто, растопыривал пальцы, чтото показывая, объясняя, что я взял их для своего Оргона. И совершенно другие руки были у него во время работы над «Живым трупом» — эту пластику я тоже использовал для Протасова...

Както на репетиции я начал показывать, как он показывает. А Эфрос, отведя меня в сторону, сказал: «Саша, не пытайтесь никог­да меня показывать. Вы меня никогда не переиграете. Нет ни одного актера на свете, который меня бы переиграл. Я показываю лучше всех!» Помню, за несколько недель до выпуска «Тартюфа» я почувство­вал, что «поплыл». Чтото на меня много всего навалилось, я не успе­вал выучить текст финала, Эфрос очень меня «завернул» во все зада­ния. Я чувствовал себя как на «американских горках»: вверхвниз, вверхвниз. Такой работы я никогда раньше не проходил и — устал, понял, что надо несколько дней отсидеться дома. А уже идут вовсю прогоны. Решил «заболеть». Звонит Настя Вертинская, рассказывает о репетициях: «Слушай, Эфрос так смешно тебя показывает, делая все, что ты, а в зале аплодируют». Текста он, конечно, не знал. Гово­рил абракадабру. Кстати, именно Анатолий Васильевич научил меня настоящей абракадабре; иногда, не зная текста, чтобы нащупать суть, нужно просто идти абракадаброй. Он объяснял: «Если ты абракадаб­рой (полуанглийским, полуфранцузским, полунемецким, полуптичь­им языком) найдешь зерно конфликта, найдешь зерно отношений, то текст мы потом всунем...» — и в таком, казалось бы, простом совете сокрыта невероятная для актера истина. Читатели этой книги пой­мут: вот он, прямой путь к актерской сути! А потом Анатолий Васильевич приехал ко мне домой. Забыть этот визит никогда, наверное, не смогу. Я в халате, напрягаю какието свои актерские штампики, пытаюсь изобразить, как мне плохо. А он ни о чем не спрашивает. Поговорили о погоде. О репетициях ни слова. Уходя, Эфрос сказал: «Саша, мы ждем вас, но вы не торопитесь, выздоравливайте...» Никакой накачки, никакой морали, что в нашей профессии надо через не могу... Я так был благодарен, что он не заставил меня при­творяться, краснеть, врать... Это счастье — общаться с таким челове­ком. Он все понял, он все знал. Но он понимал, что мне тяжело... Вот это знание человеческой, актерской природы, этой, как бы сказать, женской природы актера — уникально. Он понял тогда про меня: нельзя выдавливать этот тюбик. Нельзя, потому что организм не выдержит.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 48 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.