WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

Эрнст Кассирер

Функция мифа в социальной жизни человека.

(Из книги «Миф о государстве») Среди всех вещей в мире миф кажется вещью ни с чем не сочетаемой и не увязываемой. Миф на первый взгляд кажется запутанной и непонятной материей, спряденной из самых несовместимых нитей. Можно ли надеяться найти хотя бы какуюто связь между варварскими ритуалами и миром Гомера, можно ли вывести из одного источника культовые оргии диких племен, магические практики азиатских шаманов, исступленные танцы дервишей, и глубокую спекуляцию Упанишад? Сведение таких далеких друг от друга и совершенно несовместимых вещей под одно понятие кажется в высшей степени произвольным.

Однако проблема выглядит иначе, когда мы рассматриваем ее с другой стороны. Предметы мифа и ритуального действия бесконечно разнообразны, их нельзя перечислить и описать полностью. Но мотивы мифического мышления и мифического представления всегда в определенном смысле одни и те же. Во всей человеческой деятельности и во всех формах человеческой культуры мы находим единство в многообразии. Искусство дает нам единство интуиции, наука – единство мысли, религия и миф дают нам единство чувства. Искусство предлагает на универсум «живых форм», наука показывает нам универсум законов и принципов, религия и миф начинают с обнаружения единства и принципиального тождества жизни.

Всеохватывающая, вездесущая жизнь присутствует не только в форме личной. Существуют религии, имеющие «доперсональное» (“Unterpersoenliche”) и «надперсональное» (“Ueberpersoenliche”) восприятие божественного. Доанимистические религии еще не знакомы с индивидуальностью1; в некоторых высокоразвитых религиях элемент индивидуальности затемняется снова и наконец совсем исчезает среди других мотивов. В великих религиях востока – Брахманизме, Буддизме, Конфуцианстве – открывается «движение к неиндивидуальному» 2. Тождество, как оно понимается в религии Упанишад, является метафизическим тождеством; оно означает принципиальное единство Я и универсума, Атмана и Брахмана. В примитивных верованиях нет места такому абстрактному тождеству. Здесь мы находим нечто совершенно иное глубокую тоску и желание индивида отождествить себя самого с жизнью общества, с жизнью природы. И он освобождается от нее через религиозные ритуалы. Индивиды растворяются в единственной форме – в неразличимом и нераспознаваемом Всеобщем. В племенном обществе, когда мужчины заняты походом, войной или другим опасным предприятием, остающиеся дома женщины помогают им ритуальными танцами. Это кажется абсурдным с точки зрения эмпирического мышления и закона причинности, но станет полностью понятным и логичным, как только мы увидим и интерпретируем это действие с точки зрения социальной, а не эмпирической. В военных танцах женщины идентифицируют себя со своими супругами: они разделяют их надежды, страхи и опасности. Они связаны с мужьями симпатией, а не причинностью, и такая связь не ослабевает с расстоянием, которое лежит между ними; напротив, она усиливается. Два пола сливаются в единый организм: происходящее в одной его части необходимо влияет на другую. Множество положительных и отрицательных факторов, предписаний и табу – ни что иное, как выражение и применение этого общего правила. Правило исполняют не только супруги, но и все члены племени. Когда мужчины племени даяков охотятся в джунглях, то оставшиеся в селении не прикасаются к воде и к маслу, чтобы пальцы охотников не стали скользкими, и добыча не выскальзывала у них из рук3. Мы наблюдаем не причинную, а чувственно опосредованную связь, не эмпирические отношения между причиной и следствием, а действие глубинных сил, которыми наполнены человеческие отношения.

Аналогичный ход можно увидеть и во всех других формах человеческих родственных отношений. Примитивное мышление интерпретирует кровное родство не просто физиологически; Законы сексуальных отношений ему не известны. Рождение человека воспринимается как мифологический, а не физиологический акт, поэтому рождение рассматривается как способ реинкарнации. В племени Арунта в центральной Австралии существует верование, что души мертвых, принадлежавших их собственному тотему, ждут своего нового рождения в определенных местах, и проникают в чрево женщины, когда она проходит мимо.4 Отношение между ребенком и его отцом также не рассматривается как чисто физическое: и здесь причинность заменяется настоящим тождеством. В тотемических системах настоящее поколение не просто происходит от своих звериных предков – оно есть именно воплощение этих предков. Во время отправления религиозной церемонии Интичиума в племени Арунта, участвующие в празднестве не просто подражают жизни, делам и приключениям своих предков. Предки снова появляются на этих церемониях, и тогда чувствуется их непосредственное благое влияние. Без этого постоянного влияния природа и человеческая жизнь остановятся: перестанет выпадать дождь, земля не будет приносить своих плодов, весь мир превратится в пустыню. Первым действием идентификации человек утверждает свое фундаментальное единство со своими человеческими или звериными предками, следующим действием он идентифицирует свою жизнь с жизнью природы. На самом деле он не может провести четкую границу между двумя мирами они находятся на одном и том же уровне, и для примитивного мышления природа сама по себе не есть чисто физическая вещь, регулируемая физическими законами. Одна и та же общность – общность жизни – охватывает и объединяет все одушевленное и неодушевленное5, природные вещи и предметы, изготовленные людьми6.



Чтобы сохранить жизнь ее нужно обновлять, и не только в биологическом смысле. Продолжение человеческого рода зависит скорее от социальных, чем от физических действий. Ясное выражение этого убеждения можно найти в ритуалах инициации, которые являются необходимым элементом жизни всех примитивных обществ. До определенного возраста (до достижения половой зрелости) ребенка рассматривают и обращаются с ним только как частью природного бытия. Он находится под опекой матери, которая отвечает за все его физические потребности. Но в определенное время происходит внезапный переворот. Ребенок должен повзрослеть – стать членом общества. Это критический пункт человеческой жизни, событие, включающее в себя суровые религиозные и ритуальные церемонии. Когда рождается новое социальное бытие, прежнее физическое бытие должно в какомто смысле умереть. При посвящении молодые люди проходят тяжелейшие испытания. Неофит должен оставить свою семью; некоторое время он живет в совершенном одиночестве, терпеливо переносит сильные страдания, жестокости и ужас. Иногда он даже присутствует на собственных похоронах. Но после всех испытаний, наступает великий момент – он допускается в общество и в его великую мистерию. Такой переворот означает настоящее перерождение неофита, начало новой и более высокой формы жизни7.

Цикл жизни, проявляющийся в человеческом обществе и составляющий фундамент их бытия, есть и в природе. Круговой бег времен года представляется не только в виде физических сил он неразрывно связан с жизнью человека. Жизнь и смерть природы – это одна из частей большой драмы смерти и обновления человека. В этой связи растительные культы, присутствующие почти во всех религиях, имеют большое сходство с обрядами инициации. Даже природа требует постоянного перерождения, чтобы жить, она должна умирать. Культы Аттиса, Адониса, Осириса иллюстрируют эту фундаментальную и неискоренимую уверенность8. Греческая религия кажется очень далекой от всех этих примитивных представлений. В поэмах Гомера мы уже не находим магических обрядов, духов, призраков, боязни смерти. К миру Гомера хочется применить определение Винкельмана, согласно которому отличительная черта греческого духа – это «благородная простота и полное спокойствия величие» Но современная история религии показала нам, что «полное спокойствия величие» никогда не остается непотревоженным. «Гомеровы Олимпийцы, замечает Мисс Джейн Эллен Харриссон во введении своей книги9, не проще гекзаметра. Под этой блестящей поверхностью лежит слой религиозных представлений о зле, очищении, покаянии, наказании, подавленных Гомером, но вновь появившихся у поздних поэтов, особенно у Эсхила». Затем в греческой культуре произошел глубокий кризис, грозивший всем гомеровским представлениям совершенным крахом. Простота и светлая веселость олимпийских богов вдруг исчезла. Зевс, бог сияющего неба и Аполлон, бог Солнца не имели больше сил противостоять демоническим силам, которые проявлялись в культе Диониса. Гомеровскому Дионису нет места среди Олимпийских богов. В греческой религии он появился как запоздалый переселенец с севера. Его происхождение следует искать во Фракии, по всей вероятности в азиатских культах. С тех пор в греческой религии мы наблюдается постоянная борьба двух противоположных сил. Классическое выражение этой борьбы дано в «Вакханках» Еврипида. Когда мы читаем его трагедии, нам не нужны другие доказательства непреодолимой силы религиозного чувства.





В культе Диониса мы едва ли найдем специфическую черту присущую только греческому гению. Здесь проявляется чувство присущее всему человечеству, общее для примитивнейших ритуалов и для самых изощренных и одухотворенных мистических религий. Это стремление индивида освободиться от оков своей индивидуальности, погрузиться в течение всеобщей жизни, потерять свою идентичность, войти в целое природы – такое же стремление, которое выражено в стихах пресидского поэта Мауланы Джалалуддина Руми: «тот, кто знает силу танца – живет в боге». Сила танца для мистика является истинным путем к богу. В вихрях танца и ритуальных оргиях исчезает определЁнная и опредЕленная самость (das Selbst); «темный господин» (“dunkle Herr”), как его называет Руми – умирает – рождается бог.

Тем не менее, греческая религия не возвращалась назад к примитивным чувствам. Греческий дух, пронизан логосом и везде ищет логос. Поэтому иррациональные элементы дионисийских культов не принимались без какогонибудь теоретического объяснения, легализации и оправдания. Этим занялись орфические теологи. Орфики пользовались «системой» которая имела корни в грубейших и примитивнейших ритуалах10. Орфическая теология создала историю о Дионисе Загрее. Он был сыном Зевса и Семеллы – любимый и принятый своим отцом, но ненавидимый и преследуемый ревнивой Герой. Титаны по велению Геры должны были уничтожить Диониса во младенчестве; некоторое время ему удавалось избегать смерти с помощью метаморфоз, но наконец он был настигнут в образе вола. Враги разорвали его тело в куски и пожрали его. В наказание Зевс спалил их своими молниями. Из пепла титанов возник человеческий род, в котором, согласно происхождению, добро, идущее от Диониса, смешано с демоническим элементом.

Легенда о Дионисе Загрее – типичный образец происхождения и наделения значением мифических рассказов. В ней не рассказывается ни о природном, ни об историческом феномене. Легенда не является ни фактом природы, ни напоминанием о делах и страданиях предков. Все же ее нельзя назвать только сказкой. Легенда имеет основание in re, и поэтому она есть ритуал. Увиденное в дионисийском культе объясняется в мифе. Дионисийские культы обычно заканчиваются теофанией. Когда дикий экстаз менад достигает высшей точки, они взывают к богу и умоляют его явиться:

Предстань как затравленный бык, или в образе дракона Многоголового, или как огненный лев! Бог внимает молитве и исполняет просьбу. Он появляется и сам принимает участие в культе. Он разделяет священное безумие своих служителей, сам набрасывается на жертвенное животное и пожирает кровавое мясо.

Все это дико, фантастично, преувеличенно, непонятно. Но миф позволяет увидеть новый смысл подобных оргий. В орфической теологии экстаз не понимался уже как простое безумие, он стал «иероманией», священным безумием, в котором душа, покинув тело, летит на крыльях, чтобы соединиться с богом12. В начале мира сущность богов потеряла целостность в результате бунта титанов против Зевса и разделилась во множестве людей и вещей. Но она не потеряна окончательно, и коечто можно вернуть на свои места. Это возможно в случае, если человек пожертвует своей индивидуальностью, когда он сметет все препятствия, стоящие между ним самим и единым потоком всей жизни.

Здесь мы подходим к одному из значительных элементов мифа. Миф не является простым продукт интеллекта, он исходит из глубин человеческих чувств. Однако теории, подчеркивающие только эмоциональный компонент, обходят стороной важный вопрос. Миф не может рассматриваться только как чувство, скорее он есть выражение чувства. Выражение чувства и самое чувство – разные вещи: в выражении чувство превращается в образ (das Bild). Этот факт порождает радикальную перемену. То, что до сих пор воспринималось как темное и неясное, получило определенный образ (der Gestalt), то, что было пассивным состоянием, стало активным процессом.

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.