WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 71 |

В этой связи любое мышление предстает персонологичным и персонфицированным, т. к. выражает попытки конечного существа понять бесконечное. Мышление связано с выбором особой, всегда уникальной и неповторимой позиции — и вместе с тем с открытостью другим позициям, которые всегда остаются возможностями для меня, а значит — и определяют смысл моего стояния здесь и сейчас. (Поэтому мне кажется, что было бы оправданным говорить в 10й главе первой части не столько о значимости, сколько о смысле: речь там идет об энергетике смыслообразования.) «Мыслительство» углубляет и делает самоценной эту возможностную направленность «мышления». Мыслительство не есть сфера прямого высказывания, а есть выражение возможных мыслей, и высшим проявлением этой потенциации оказывается философствование. Если я мыслю «философски», то я вовсе не выражаю свои мысли, которыми хочу поделиться с другими, но всегда «чьито» возможные мысли, с которыми я не могу отождествляться — иначе философия превращается в проповедь и профетизм. Испокон веков отмечен диалогический характер философствования — не столько даже жанр диалога, сколько то, что М. Эпштейн называет «персонажным мышлением». Речь идет не о персонаже как действующем лице в художественной литературе, а именно о мыслящем другом, который пребывает во мне, когда я мыслю. Авторфилософ не просто мыслит, но демонстрирует возможность мысли, и поэтому он нуждается в фигурепосреднике, которая бы актуализировала ту или иную мысль, но при этом не отождествлялась с самим автором: Сократ у Платона, Заратустра у Ницше, Иоган Климакус и прочие «маскипсевдонимы» у Кьеркего Г. Л. Тульчинский pa. Ряд этот можно продолжать и продолжать многочисленными «Простецами», «Пансофиями» и т. д. и т. п. — несть им числа в истории философии.

Кстати, сам М. Эпштейн, как философский автор, не только глубоко персонологичен, что проявляется в «пропущенности через себя» многих его текстов, отталкивании от личностных переживаний и опыта; но им и блестяще освоен и развит жанр персонажного философствования. Помню, как при подготовке к публикации «Учения Якова Абрамова» попал в комичную ситуацию один уважаемый рецензент, писавший в издательском отзыве, что читателю будет интересно ознакомиться с философскими взглядами практически неизвестного широкой общественности отечественного мыслителя Я. Абрамова, который много лет провел в сталинских застенках и учение которого дошло до нас в воспоминаниях и толкованиях его учеников [18].

Еще несколько соображений. Чрезвычайно привлекателен анализ соотношения интенциональности и потенциальности. Потребность (нужда), как мне представляется, выражает дискомфорт, дисбаланс субъекта с окружающей средой. В субъективном плане, как мотивация, потребность есть баланс интенции (стремления к..., направленности на..., цели как образа желаемого будущего или нежелаемого настоящего, «хочу» и «не хочу») и потенционала (возможностей, способностей, вооруженности, средств, «могуне могу»). Хотеть, желать — тоже модальности. М. Н. Эпштейн все эти модальности редуцирует, сводит к «мочь» (например, «хотеть» — «не мочь быть без»). И делает это изящно и тонко. Думается, что не последнюю роль сыграл английский язык с его четко выраженным различием субъективной и объективной модальности возможного (типа «can» и «may»).

Однако такая редукция чревата упрощениями. Так, вряд ли справедлива квалификация лозунга «От каждого по способностям, каждому по потребностям» как самоповтора. Всетаки слева от запятой в нем речь идет о потенциальности, а справа — об интенциональности. Спектр модальностей вообще достаточно широк: алетические (М. Эпштейн предпочитает называть их «оптическими», «бытийными») — возможность, действительность, необходимость; эпистемические (ими и только ими занимался Я. К. Ю. Хинтикка) — знать, полагать, верить и т. п. Не случайно в современной логике часто предпочитают говорить не о модальностях, а об интенсиональных или неэкстенсиональных контекстах. Алетические модальности занимают особое место, поскольку имеют отношение к истине (алетейя). Потому они и вызывали повышенный интерес логиков. Отсюда и проблема сведения модальной логики (алетических модальностей) к стандартной экстенсиональной логике. Механизм такой редукции был выработан С. Крипке, Г.Х. фон Вригтом: вводится квантификация по возможным мирам: необходимо = истинно (реализуемо, выполнимо) во всех возможных мирах, а возможно = истинно (реализуемо, выполнимо) хотя бы в одном из возможных миров. У. Куайн, допуская редукцию в исчисле Возможное как сущее нии высказываний (логике классов), отрицал возможность квантифицированной модальной логики (сочетания модальных операторов с аппаратом исчисления предикатов), т. к. в этом случае возникает проблема эссенциализма. И неспроста. Сама структура мышления такова, что онтологическая проблематика, похоже, в принципе не элиминируема. Как ни крути, но от субъекта, предиката и утверждения или отрицания не уйти и не оторваться, даже если ты рассуждаешь не о реально сущем, а о возможном.

Как представляется, М. Эпштейн придерживается классической трактовки алетических модальностей и преимущественно трактуя их экстенсионально: определяя модальности через предикаты «мочь», «быть» и их одиночные и двойные отрицания («не может быть», «не может не быть» и т. д.). Философам, наверное, будет не хватать в книге рассмотрения различных модусов самой возможности: реальной, формальной, абстрактной возможностей.

Алетическиэкстенсиональная редукция вызывает серьезный, как мне кажется, вопрос. Возможные миры суть описания состояния, т. е. задаются они совокупностью используемых предикатов. Например, фраза «Трава зеленая» задает систему возможных миров: трава & зеленая, нетрава & зеленая, трава & не зеленая, не трава & не зеленая, из которых истинным является первый (первая система описания состояний). Более богатый язык (например, включающий еще и предикат «мокрая») даст больший набор возможностей. Можно на этом и остановиться, как это сделал Р. Карнап. Такой сугубо синтаксический подход вполне корректен, но оставляет чувство неудовлетворенного интеллектуального аппетита. Попытки выработать семантику наталкиваются на проблему эссенциализма. Возможны интерпретации в духе окрестностных семантик, когда возможность трактуется как достижимость. Но все равно, как мне кажется, главным всегда остается вопрос о выборе между актуальной бесконечностью и потенциальной осуществимостью (реализуемостью).

В первом случае — все возможно, т. к. мыслимо. Быть предметом мысли (входить в универсум рассуждения) — предел обобщения понятий. Помыслить можно что угодно: и круглые квадраты, и деревянное железо, и нынешнего президента СССР. В этом случае, действительно, все сводится к игре с отрицанием, комбинациям отрицательных предикатов с отрицанием связки. Но тогда возникает проблема, сформулированная Лавджоем: все возможное оказывается уже концептуально задано. Во втором случае возможность связывается с алгоритмом построения. И тождество утверждения с двойным отрицанием в этом случае не проходит (как, собственно, и показывает М. Эпштейн в анализе смены модальностей через двойное отрицание: «может быть» — возможное; «не может не быть» — необходимое). Думается, что одним из решений может быть комбинация модальностей необходимости (понимаемой в качестве интенциональности, целесообразности) и возможности, что, собственно, и выражает идею концептуализации (осмысления, понимания, существенности)[20].

Г. Л. Тулъчинский И еще. Если в соотносительных рядах «случайноебытиенеобходимое» и «возможноеничтоневозможное» выражается некая фигура усиления, т. е. речь идет не о качественном различии, а о различии количественном, то интересно было бы дать этим рядам интерпретацию в рамках бесконечнозначимых логик или логики вероятности. Правда, тогда возникнет проблема количественной меры в духе известных апорий «Лысый» или «Куча».

Выход за рамки традиционной экстенсионалистской трактовки возможного намечается в эпштейновском сопоставлении должного и чудесного с идеей интенсивности — как сопряжения необходимого и невозможного или — наиболее необходимого и наименее возможного. Такой подход очень и очень интересен и важен, особенно в связи с возможностями уточнения такого непроясненного еще в философии и психологии понятия, как воля.

Одно соображение о роли возможного, которое, как мне представляется, может оказаться небезынтересным для автора. Речь идет об «энергии заблуждения», о которой писали походя — Л. Толстой и акцептирование — В. Шкловский. Один из факторов заблуждения — придание экзистенциального статуса образу желаемого и должного. И не только в быту или художественном творчестве. В задаче «на нахождение» некоего неизвестного ч необходимо допустить существование этого х, чтобы можно было найти реальную траекторию пути к нему. Но и в задачах «на доказательство» некоему х придается статус существования такой же, как и известным данным, чтобы привести их в непротиворечивое (конструктивное) соответствие и связь. Речь идет не просто об экзистенциальных (онтологических) допущениях или предположениях (ontological commitments, existential assumptions), о которых писали А. Черч, У. Куайн, сторонники «логики, свободной от экзистенциальных допущений», а, скорее, об «онтологическом аргументе» или даже точнее — об «онтологическом импульсе»: «Да будет!». С этой точки зрения нет принципиальной разницы между учеником, решающим задачи; исследователем, ставящим эксперимент; художником, сидящим перед мольбертом; и матерью, молящей Господа сделать так, чтобы ее сын вернулся с фронта живым и невредимым. Во всех этих случаях действует онтологический импульс: «Да будет так, что...!».

Как показывает М. Эпштейн, онтология оказывается недостаточной для осмысления «мочь» — главного модального предиката, несводимого к «быть». Потенциология — так М. Эпштейн называет новую дисциплину, которая наряду с онтологией и эпистемологией составит триаду основных философских наук. Классификации всех модальностей на основе разных преобразований предиката «мочь» посвящен заключительный раздел книги — «Приложение». В этом разделе (с которого в принципе можно начать чтение книги, хотя он и помещен в ее конце) из минимального числа дефиниций выводится система онтических (бытийных), эпистеми Возмолсное как сущее ческих (познавательных) и потенционных (т. н. «чистых») модальностей. Если в основном трактате крупным планом рассматривается модальность возможного, то здесь она предстает в разветвленной системе категорий, произведенных от предиката «мочь» в его разнообразных сочетаниях с предикатами «быть» и «знать». Минимальный язык, состоящий из этих трех предикатов и частицы «не», позволяет системно описать двадцать восемь модальных категорий, включая «необходимое» и «случайное», «чудесное» и «должное», «предположение» и «сомнение», «способность» и «потребность», «веру» и «желание»... Поскольку разнообразные формы «можествования» широко развернуты во многих областях культуры и истории, то возникает потребность их обобщения в особой философской дисциплине, которую М. Эпштейн и называет потенциологией, наукой о «мочь» (подобно тому, как онтология — наука о «быть», а эпистемология — о «знать»).

По мысли М. Эпштейна, потенциология обнаруживает философскую общность ряда проблем, которые раньше порознь ставились историей, психологией, этикой, физикой, экономикой, юриспруденцией: «Идет ли речь о мощи государства, о господстве определенного класса, о юридических или моральных запретах, о силе индивидуальной воли, об эротических желаниях, о вере в божественное откровение, о возможности существования иных миров или о вероятности столкновения элементарных частиц, — перед нами всюду выступает "мочь" как универсальное свойство, всеобъемлющая "потентность" человека и мироздания, которая еще не нашла для себя объединяющей дисциплины в системе знаний». Таким образом, философия возможного оказывается введением не только в третью, посткритическую эпоху мышления, но и в новую философскую дисциплину потенциологию.

Подводя итог даже такого беглого обзора, думается, можно признать, что новая работа М. Эпштейна делает существенный вклад в поиски оснований нового парадигмального сдвига в гуманитарных науках, о чем говорилось в начале. В качестве ключевых моментов можно обозначить поссибилизм и потенцирование, которые не столько деконструируют концептуальные объекты, сколько порождают их в соответствующих гипотетических и поссибилистских модальностях; смещение акцента с описания сущего и преобразовательного активизма к осмыслению как порождению все новых и новых возможностей, альтернативных моделей сознания и поведения; наконец, персонализм как неизбывность личностного начала — источника, средства и результата динамики осмысления и смыслообразования.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 71 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.