WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 71 |

Развиваемый М. Эпштейном подход открывает новые, на первый взгляд, неожиданные параллели и коннотации. Например, между «овозможением» в философии — и приемом «остранения» в искусстве (см. начало третьей части). Или между differance (различие и отсрочка) Ж. Дерриды и «дао». В последнем случае речь идет о неопределимом, но дающем определение всему тому, что не есть оно, лишенном наличного бытия, но дающем это бытие иному. Да и деконструкция по своим целям и содержанию совпадает с даосской и чаньбуддистской медитацией: лишить каждую вещь ее определенности, лишить каждое утверждение его очевидности, очистить сознание от иллюзий, фиксированных истин, открыть его возможному, потенциированию.

Но если деконструктивизм останавливается на тотальном остранении (в смысле В. Шкловского) всего и вся, ограничиваясь поцедурой сведения означаемых к означающим, то М. Эпштейн делает следующий, напрашивающийся шаг с этого истоптанного поля — погружая сам постмодернизм в контекст возможного (поссибилизм и потенцирование), находя тем самым смысл деконструктивистской парадигме, развивая и преодолевая ее.

Более того, М. Эпштейн делает обобщения, важные в плане социальной философии и даже политологии. По его мнению, XX век продемонстрировал две модели развития: (1) «реализация возможностей» как сужение их до одной, желательной и обязательной реальности, следствием чего является отсечение других альтернатив, принесение их в жертву одной, реализуемой и требующей единомыслия, — модель, осуществленная в Восточной Европе и Азии; (2) развитие не от возможного к реальному, а от реального к возможному — не случайно к Западной Европе и Северной Америке, где эта модель была реализована, так часто применяется определение «общество возможностей». И время показало преимущества последней модели.

Г. Л. Тульчинский Своеобразными символами такого общества являются всеобъемлющие системы кредита и страхования, переводящие повседневную жизнь в сослагательное наклонение. Человек живет на средства, которые он мог бы заработать (кредит), и платит за услуги, в которых мог бы нуждаться (страховка). В первом случае человеку оплачиваются возможные формы его благополучия: дом, машина, телевизор...; во втором — он платит за свои возможные несчастья: болезнь, аварию, безработицу, увечье, скоропостижную смерть... Оплачивается не лечение, а возможность лечения, само же лечение почти ничего не стоит. Или — оплачивается не посещение парка или музея, а возможность его посещать на основе долгосрочного абонемента или «членства» (membership). Кредитные и страховые компании занимаются именно тем, что рассчитывают с максимальной точностью все возможности жизни гражданина, исходя из его возраста, здоровья, образования и т. д. Они имеют дело не с ним самим, а с проекциями его будущих возможностей. В политике опросы общественного мнения, рейтинги превращают выборы в многоступенчатый спектакль, где одни условные допущения стимулируют и инициируют другие. Политика оказывается не только и не столько «искусством возможного», сколько искусством «овозможивания» реальности. Потребитель покупает не столько товар, сколько возможность «вдохнуть аромат джунглей», «вернуть беззаботность молодости» и т. д. Имидж вытесняет реальность, придавая ей вторичный, виртуальный характер некоей гиперреальности. И все это можно помножить на достижения современных информационных технологий, Интернет, интерактивные мультимедиа, порождающие виртуальную реальность и играющие все большую роль в образовании, банковском деле, индустрии развлечений и т. д.

Современный Запад — буквально цивилизация возможностей. Человеку, выросшему в обществе первой модели, с ее тяжкими реальностями, обычно трудно включиться в эту игру возможностей, где все скользит на грани «если бы», где одна возможность приоткрывает краешек другой, а вся реальность состоит из чередования возможностей, которые сами по себе редко реализуются. Американцы часто продают еще не выкупленные дома и покупают, опять же в кредит, другие, еще более дорогие дома, обогащаясь по восходящей своих возможностей, переходя с одной кредитной линии на другую. Тем самым создается непрерывная цепь или даже сеть возможностей, в которой все труднее уловить хотя бы одно «реальное» звено.

От камня до дерева, от дерева до животного, от животного до человека, от раба до свободного идет путь возрастания степеней возможного по отношению к наличному бытию. Этому же вектору следует и общество в своем развитии от деспотизма к демократии. В этой связи представляется важным еще одно нетривиальное наблюдение М. Эпштейна, разводящего понятия свободы и возможности — на том основании, что «общество возможностей» строится по ту сторону дихотомии «свободы — деспотизма». В постдемократическом обществе понятие «свободы» теряет Возможное как сущее смысл, поскольку утрачивается его коррелят, объективное бытие и необходимость. Это общество не столько свободно, сколько возможностно.

Возможное представляет интерес не только в либералистской перспективе, но и в плане метафизики нравственности и права вообще. М. Эпштейн вводит два критерия: (1) насколько человек сохраняет себя как возможность и (2) насколько он позволяет другим проявить свои возможности. При этом этика самосознания естественно дополняется этикой взаимоотношений. Есть люди, с которыми мы чувствуем свою ограниченность, а есть люди, с которыми мы чувствуем свою абсолютную открытость, готовность меняться, замечая в себе ранее неизвестное, открываем новые миры, в которых мы можем быть вместе. Наши близкие, учителя, друзья, любимые поэты и писатели открывают в нас те миры, о которых мы могли и не подозревать. При этом возможность предстает не просто как еще нереализованный потенциал, а, скорее, как невозможность полной реализации, как путь.

Возможное — принципиально важно для персонологии. При всей роли социальнокультурной среды, самый глубокий момент в самосознании личности — «я», еще не идентифицированное, не явленное («человек без свойств»), «я», которого еще нет, но которое возможно. «Я могу быть», и это «могу» сохраняется под оболочкой любого «я есмь». Личность — возможность самой себя, которая не исчерпывается никакой самореализацией. Более того, на каждой своей ступени самореализация ирреализует «я», отодвигая его в глубь собственных возможностей. «"Я" — это вечная неосуществимость, — пишет М. Эпштейн, — и если бессмертие возможно, то именно потому, что бессмертна сама возможность: личность никогда и ни в чем не осуществляется, а значит, и не может исчезнуть как возможность».

Гениальные личности, такие как Моцарт, Гете, Пушкин, Лермонтов, Ницше... потому и притягательнозагадочны, что они себя реализовали, но не полностью, в них с каждой реализацией открывался и нарастал избыток какихто новых возможностей, которые остались за краем жизни и истории.

Представляется, что М. Эпштейн глубоко прав, связывая феномен суицидоопасных возрастов (3743, 6873) с кризисом возможностей. Так, в среднем возрасте у человека может сложиться впечатление, что все возможности познаны и реализованы, что остается только повторять себя, и жизнь лишается зова и горизонта. Тягостным становится сознание того, что ты пережил уже молодость — пору своих возможностей и тебе отныне остается жить только реальностью, какова она есть. Но за этим перевалом начинается обратный процесс: человек вновь растет как потенциальное существо, которое заведомо не может реализоваться в этой жизни и которое уносит свои возможности с собой. Поздняя зрелость и старость — возраст накопления таких возможностей, нового терпения, проницательности, чувствительности к деталям и символам, приятия чу Г. Л. Тульчинский жих мнений и культур, которые в невозможности своей реализации для нас обозначают горизонт уже другого, не нашего мира.

Эпштейновская трактовка возможного как потенцирования личности не просто близка юнговской индивидуации. Речь идет об извлечении из модального понимания бытия оснований метафизики нравственности и формальной этики. Жить так, как если бы возможность моего поступка отличалась от его реальности, как бы уже оставшейся в прошлом, — означает строить жизнь, каждый раз заново умножая возможности.

Возможное этично не только в плане метафизики нравственности. Оно проявляется и в этикете, который во многом основан на превращении долженствования в возможность, переведении поведения в модус «если бы» [17]. В частности, речевой этикет состоит в том, чтобы повелительное наклонение заменять сослагательным: например, не «Принесите воды!», а «Не могли бы вы принести воды?». Вежливость состоит в том, чтобы не обременять других своими проблемами и нуждами, а деликатно предоставлять им возможность предоставить возможность нам. «Будем взаимно вежливы!» означает «Не можем ли мы предоставлять друг другу возможности?» В отношениях между людьми оправданы не требования друг к другу, а возможности, которые мы создаем друг для друга.

Даже такое простое рассуждение дает основания для серьезных уточнений в осмыслении как золотого правила этики, так и категорического и практического императивов И. Канта. Сам М. Эпштейн предлагает в качестве такого постулата возможностной этики принцип: «Будь незаменим», «Делай то, что необходимо другому и чего никто другой не мог бы сделать на твоем месте». Другими словами, максимизируй свои возможности в соотношении с потребностями других. «Поступай так, чтобы твои наибольшие способности служили наибольшим потребностям других людей».

Пережить небывалость и несбыточность своего бытия. Быть возможностью для другого человека и воспринимать его как открытую возможность. Перед нами целая программа, открывающая сферы нового душевного опыта, новой деликатности, терпимости, интеллектуальной щедрости.

Потенциация как способ порождения понятий, терминов, «мыслимостей» в сослагательном наклонении — конструирование после деконструкции — многообразно осваивается М. Эпштейном на разных предметных областях как внутри книги, так и за ее пределами: этика, эстетика, философия, психология, теология, культурология, наконец, лингвистика. В 1998 году появились в печати первые фрагменты и введения к его большому, начатому в 1984 году и рассчитанному на много лет проекту «Книга книг. Словарь альтернативного мышления», где потенциируются понятийные ряды, модели смыслообразования и «виртуальные книги» разных гуманитарных дисциплин [19]. Новейший проект «Дар слова» (2000) представляет собой опыт потенциации словообразовательных моделей русского языка и освоение новых полей лексических возможностей, в перспективе — создание на основе русской лексики и грамматики «потенциального Возможное как сущее (метарусского) языка», по отношению к которому существующий русский язык был бы одной из актуализаций.

В конце концов, релевантность того или иного философского метода определяется его творческим потенциалом, интенсивностью смыслообразования. Деконструктивистов интересно читать с точки зрения интеллектуальной этнографии — быта и нравов философской культуры конца XX столетия. Их критицизм и скептицизм несет с собой радость узнавания банального обстоятельства: структуры в мире нет, она вносится в него разумом. Да, в городе текста нет центра, он весь состоит из окраин. Да, в мире нет центра, нет означаемого, но они появляются с личностью. И тогда появляется смысл.

М. Эпштейн не только противопоставляет «потенциацию» дерридеанской деконструкции, но и озабочен тем, чтобы сохранить линию преемственности. «Потенциация» позволяет более точно выявить исходную интенцию самой деконструкции как предпосылки конструктивной деятельности мышления. В своем критическом варианте деконструкция уже выявила бесплодность философских претензий на логическую непротиворечивость терминов, однозначное определение понятий и т. д. Следующий шаг можно обозначить как позитивную деконструкцию, т. е. работу по строительству альтернативных мыслительных ансамблей, альтернативных дисциплин и методов исследования.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 71 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.