WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |

Ф. ЭНГЕЛЬС

ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ

И КОНЕЦ КЛАССИЧЕСКОЙ

НЕМЕЦКОЙ ФИЛОСОФИИ

С ПРИЛОЖЕНИЕМ :

К. МАРКС ТЕЗИСЫ О ФЕЙЕРБАХЕ ПРЕДИСЛОВИЕ В предисловии к своему сочинению “К критике поли­тической экономии”, Берлин, 1859, Карл Маркс расска­зывает, как мы в 1845 г. в Брюсселе решили “сообща разработать наши взгляды”,— а именно, выработанное главным образом Марксом материалистическое понима­ние истории,— “в противоположность идеологическим взглядам немецкой философии, в сущности свести счеты с нашей прежней философской совестью. Это намерение было осуществлено в форме критики послегегелевской философии. Рукопись — в объеме двух толстых томов в восьмую долю листа — давно уже прибыла на место из­дания в Вестфалию, когда нас известили, что изменив­шиеся обстоятельства делают ее напечатание невозмож­ным. Мы тем охотнее предоставили рукопись грызущей критике мышей, что наша главная цель — уяснение дела самим себе — была достигнута” '.

С тех пор прошло более сорока лет, и Маркс умер. Ни ему, ни мне ни разу не представился случай вернуться к названному предмету. Насчет нашего отношения к Гегелю мы по отдельным поводам высказывались, но нигде не сделали этого со всей полнотой. Что касается Фейер­баха, который все же в известном отношении является посредствующим звеном между философией Гегеля и нашей теорией, то к нему мы совсем не возвращались.

Тем временем мировоззрение Маркса нашло привер­женцев далеко за пределами Германии и Европы и на всех литературных языках мира. С другой стороны, клас­сическая немецкая философия переживает за границей, особенно в Англии и в скандинавских странах, чтото вроде возрождения. И даже в Германии, повидимому, наступает пресыщение той нищенской эклектической по­хлебкой, которая подается в тамошних университетах под именем философии.

Ввиду этого мне казалось все более и более своевре­менным изложить в сжатой систематической форме наше отношение к гегелевской философии,— как мы из нее исходили и как мы с ней порвали. Точно так же я счи­тал, что за нами остается неоплаченный долг чести: пол­ное признание того влияния, которое в наш период бури и натиска оказал на нас Фейербах в большей мере, чем какойнибудь другой философ после Гегеля. Поэтому я охотно воспользовался случаем, когда редакция жур­нала “Neue Zeit” попросила меня написать критический разбор книги Штарке о Фейербахе2. Моя работа появи­лась в ?? 4 и 5 названного журнала за 1886 г., а теперь выходит отдельным, пересмотренным мной, оттиском.

Прежде чем отправить в печать эти строки, я отыскал и еще раз просмотрел старую рукопись 1845—1846 годов. Отдел о Фейербахе в ней не закончен. Готовую часть составляет изложение материалистического понимания истории; это изложение показывает только, как еще недостаточны были наши тогдашние познания в области экономической истории. В рукописи недостает критики самого учения Фейербаха; она поэтому не могла быть пригодной для данной цели. Но зато в одной старой тетради Маркса я нашел одиннадцать тезисов о Фейер­бахе, которые и напечатаны в качестве приложения. Это—наскоро набросанные заметки, подлежавшие даль­нейшей разработке и отнюдь не предназначавшиеся для печати. Но они неоценимы как первый документ, содер­жащий в себе гениальный зародыш нового мировоззре­ния.

Лондон, 21 февраля 1888 г.

Фридрих Энгельс Печатается по тексту Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса. изд. 2, т. 21, стр. 370— ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ И КОНЕЦ КЛАССИЧЕСКОЙ НЕМЕЦКОЙ ФИЛОСОФИИ I Рассматриваемое сочинение1) возвращает пас к пе­риоду, по времени отстоящему от нас на одно человече­ское поколение, но ставшему до такой степени чуждым нынешнему поколению в Германии, как если бы он был отдален от него уже на целое столетие. И все же это был период подготовки Германии к революции 1848 г., а все, происходившее у нас после, явилось лишь продолжением 1848 г., выполнением завещания революции.



Подобно тому как во Франции в XVIII веке, в Гер­мании в XIX веке философская революция предшество­вала политическому перевороту. Но как не похожи одна на другую эти философские революции! Французы ведут открытую войну со всей официальной наукой, с цер­ковью, часто та"кже с государством; их сочинения печа­таются по tv сторону границы, в Голландии или в Анг­лии, а сами"они нередко близки к тому, чтобы попасть в Бастилию. Напротив, немцы—профессора, государст­вом назначенные наставники юношества; их сочинения— общепризнанные руководства, а система Гегеля — венец всего философского развития — до известной степени даже возводится в чин королевскопрусской государст­венной философии! И за этими профессорами, за их пе­дантическитемными словами, в их неуклюжих, скучных периодах скрывалась революция? Да разве те люди, ко­торые считались тогда представителями революции,— либералы—не были самыми рьяными противниками этой философии, вселявшей путаницу в человеческие го­ловы? Однако то, чего не замечали ни правительства, ни либералы, видел уже в 1833 г., по крайней мере, один человек; его звали, правда, Генрих Гейне4.

Возьмем пример. Ни одно из философских положений не было предметом такой признательности со стороны близоруких правительств и такого гнева со стороны не менее близоруких либералов, как знаменитое положение Гегеля:

“Все действительное разумно; все разумное действительно” 5.

Ведь оно, очевидно, было оправданием всего сущест­вующего, философским благословением деспотизма, по­лицейского государства, королевской юстиции, цензуры. Так думал ФридрихВильгельм III; так думали и его подданные. Но у Гегеля вовсе не все, что существует, яв­ляется безоговорочно также и действительным. Атрибут действительности принадлежит у него лишь тому, что в то же время необходимо.

“В своем развертывании действительность раскрывается как не­обходимость”.

Та или иная правительственная мера—сам Гегель берет в качестве примера “известное налоговое установ­ление”—вовсе не признается им поэтому безоговорочно за нечто действительное6. Но необходимое оказывается, в конечном счете, также и разумным, и в применении к тогдашнему прусскому государству гегелевское положе­ние означает, стало быть, только следующее: это госу­дарство настолько разумно, настолько соответствует ра­зуму, насколько оно необходимо. А если оно всетаки оказывается, на наш взгляд, негодным, но, несмотря на свою негодность, продолжает существовать, то негод­ность правительства находит свое оправдание и объяс­нение в соответственной негодности подданных. Тогдаш­ние пруссаки имели такое правительство, какого они заслуживали.

Однако действительность по Гегелю вовсе не пред­ставляет собой такого атрибута, который присущ дан­ному общественному или политическому порядку при всех обстоятельствах и во все времена. Напротив. Рим­ская республика была действительна, но действительна была и вытеснившая ее Римская империя. Французская монархия стала в 1789 г. до такой степени недействи­тельной, то есть до такой степени лишенной всякой необ­ходимости, до такой степени неразумной, что ее должна была уничтожить великая революция, о которой Гегель всегда говорит с величайшим воодушевлением. Здесь, следовательно, монархия была недействительной, а рево­люция действительной. И совершенно так же, по мере развития, все, бывшее прежде действительным, стано­вится недействительным, утрачивает свою необходи­мость, свое право на существование, свою разумность. Место отмирающей действительности занимает новая, жизнеспособная действительность, занимает мирно, если старое достаточно рассудительно, чтобы умереть без со­противления,—насильственно, если оно противится этой необходимости. Таким образом, это гегелевское положе­ние благодаря самой гегелевской диалектике превра­щается в свою противоположность: все действительное в области человеческой истории становится со временем неразумным, оно, следовательно, неразумно уже по са­мой своей природе, заранее обременено неразумностью;





а все, что есть в человеческих головах разумного, пред­назначено к тому, чтобы стать действительным, как бы ни противоречило оно существующей кажущейся дейст­вительности. По всем правилам гегелевского метода мышления, тезис о разумности всего действительного превращается в другой тезис: достойно гибели все то, что существует 2).

Но именно в том и состояло истинное значение и ре­волюционный характер гегелевской философии (кото­рой, как завершением всего философского движения со времени Канта, мы должны здесь ограничить наше рас­смотрение), что она раз и навсегда разделалась со вся­ким представлением об окончательном характере резуль­татов человеческого мышления и действия. Истина, кото­рую должна познать философия, представлялась Гегелю уже не в виде собрания готовых догматических по­ложений которые остается только зазубрить, раз они открыты истина теперь заключалась в самом процессе познания в длительном историческом развитии науки, поднимающейся с низших ступеней знания на все более высокие, но никогда не достигающей такой точки, от ко­торой она, найдя некоторую так называемую абсолют­ную истину, уже не могла бы пойти дальше и где ей не оставалось бы ничего больше, как, сложа руки, с изумле­нием созерцать эту добытую абсолютную истину. И так обстоит дело не только в философском, но и во всяком другом познании, а равно и в области практического действия. История так же, как и познание, не может по­лучить окончательного завершения в какомто совершен­ном, идеальном состоянии человечества; совершенное об­щество, совершенное “государство”, это—вещи, которые могут существовать только в фантазии. Напротив, все общественные порядки, сменяющие друг друга в ходе истории, представляют собой лишь преходящие ступени бесконечного развития человеческого общества от низ­шей ступени к высшей. Каждая ступень необходима и, таким образом, имеет свое оправдание для того времени и для тех условий, которым она обязана своим происхо­ждением. Но она становится непрочной и лишается своего оправдания перед лицом новых, более высоких условий, постепенно развивающихся в ее собственных недрах. Она вынуждена уступить место более высокой ступени, которая, в свою очередь, также приходит в упадок и гибнет. Эта диалектическая философия разру­шает все представления об окончательной абсолютной истине и о соответствующих ей абсолютных состояниях человечества так же, как буржуазия посредством круп­ной промышленности, конкуренции и всемирного рынка графически разрушает все устоявшиеся, веками освя­щенные учреждения. Для диалектической философии нет ничего раз навсегда установленного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед ней, кроме не­прерывного процесса возникновения и уничтожения, бес­конечного восхождения от низшего к высшему. Она сама является лишь простым отражением этого процесса в мыслящем мозгу. У нее, правда, есть и консерватив­ная сторона: каждая данная ступень развития познания и общественных отношений оправдывается ею для своего времени и своих условий, но не больше. Консерватизм этого способа понимания относителен, его революцион­ный характер абсолютен—вот единственное абсолютное, признаваемое диалектической философией.

Нам нет надобности вдаваться здесь в рассмотрение вопроса о том, вполне ли этот способ понимания согла­суется с нынешним состоянием естественных наук, кото­рые самой Земле предсказывают возможный, а ее оби­таемости довольно достоверный конец и тем самым говорят, что и у истории человечества будет не только восходящая, но и нисходящая ветвь. Мы находимся, во всяком случае, еще довольно далеко от той поворотной точки, за которой начнется движение истории общества по нисходящей линии, и мы не можем требовать от геге­левской философии, чтобы она занималась вопросом. еще не поставленным в порядок дня современным ей естествознанием.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.