WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 |

В.И.Шаховский

Эмоции мотивационная основа человеческого сознания

«Появление языка было <…> благом для людей, технологией, которая создала целый новый класс объектов для рефлексии, воплощенных в вербальной форме, которые могли быть пересмотрены в любом порядке и в любом темпе».

(Д.С. Деннет) Проблема сознания в отечественной лингвистике уже второй век исследуется, в основном, на методологической базе деятельностного подхода, предложенного А.Н. Леонтьевым [Леонтьев 1974, 1975]. Судя по необозримому количеству работ психолингвистов, они зациклились на тезисе о единстве языка и сознания, на интерпретации сознания только с помощью языка, который через свои инструменты, в частности, через слово, опосредует сознание. Уже аксиоматичен вывод о том, что, якобы, единственным плодотворным путем изучения сознания является раскрытие структуры значений и смыслов, поскольку детерминантами сознания являются семиотические конструкции (знак, значение) [см. об этом: Уфимцева 2000].

К настоящему времени получено много знаний о единстве речи и мышления, языка и сознания. В свете современной когнитивной парадигмы адекватным представлением о языковом сознании человека является его единство не только с языком и с деятельностью, но и с образом мира, с картиной мира, с менталитетом, с культурой, языковой/речевой личностью [Горошко 2001].

Фактически в большинстве последних по времени работ о сознании до сих пор речь идет о языковом сознании, и даже понятия «образ мира» и «картина мира» основаны на вербалистском толковании сознания.

Однако всем психолингвистам известно, что «мысль изреченная есть ложь», поскольку мысль динамична и мегафонична, и будучи трансформирована в семиотический знак, останавливается, огрубляется, омертвляется, сужается и т. д., то есть искажается.

Слово, действительно, может считаться инструментом сознания, но оно вряд ли ему изоморфно (как и язык). Д.С. Деннет упоминает в своем труде психолога Франка Кейла и его коллег из Корнелла, которые «нашли подтверждение тому, что определенные концепты высокого уровня абстракции – такие, например, как ”жить”, “обладать” – генетически заложены в инструментарий мозга маленького ребенка (выделено мной – В.Ш.); когда в мозг ребенка входит специальное слово для обозначения действий «брать», «давать», «иметь», «хранить», «прятать» и др. из этой же категории, оно находит там уже отчасти созданную для него нишу» [Деннет, С. 195]. Разве этот факт можно объяснить вербальностью мышления и единством языка и сознания? Кто же в инструментарии мозга создал эти (и им подобные) ниши, как, например, в случае человеческих представлений о конструктах месторасположения объектов: «на», «рядом», «позади» и др., которыми человек оперирует инстинктивно? Для ответа на эти вопросы у человека «должна существовать генетическая предрасположенность для усвоения … преднамеренной позиции в отношении чегото» [там же]. Теория Н. Хомского о глубинных врожденных структурах, теория мыслительного модуля А. Лесли, изыскания Ф. Кейла и др. о генетически заложенных в мозг человека определенных концептах говорят о том, что питаться «исключительно мыслью о включенности языка в процесс мышления» [там же, С. 196] дольше нежелательно, т.к. это уже больше не способствует продвижению вперед изучению сознания. Пора перейти «к рассмотрению деталей взаимодействия <…> довербальных информационных структур (выделено мной – В.Ш.) и языка» [Деннет, С. 195].

Данный призыв считаю и давно своевременным, и плодотворным, так как отечественные работы последних десяти лет по исследованию сознания, в основном, методологически повторяют друг друга и великих ранних отечественных психологов, вплоть до их сакрализации, что довольно опасно, как об этом предупреждает Р.М. Фрумкина [см.: Фрумкина 2000]. Более или менее интересными, разве что, являются новые данные о различиях в ядрах языкового сознания разных национальных культур. С другой стороны, «любой достаточно большой список слов–стимулов «приводит» к одному и тому же для данной культуры ядру языкового сознания, т.е. в их системности (выделено мной – В.Ш.)» [Уфимцева, С. 218220].

Одними из довербальных информационных структур сознания неоспоримо, на мой взгляд, являются эмоции человека. Какие аргументы можно извлечь в пользу этого тезиса из современных знаний об эмоциях как психологическом и физиологическом кодах? Формирование сознания, по А.Н. Леонтьеву, происходит в процессе деятельности. Эта деятельность, будучи активной и производительной, не может быть беспристрастной. Мотив такой деятельности всегда эмоциональный – стремление к успеху. Хотя некоторыми учеными и подвергается сомнению предположение теории эволюции о том, что «в природе личности изначально заложено стремление к соперничеству, а не к совместной деятельности» [Деннет, С. 194], жизненная практика убедительно указывает, что такой эмоциональный тренд и человеку, и социуму, увы, присущ. И это – не рациональная, а эмоциональная доминанта сознания.



Психологи и физиологи приводят бесспорные доказательства того, что эмоции являются частью интеллекта человека. Когнитивная теория эмоций рассматривает их как функцию разума [Изард 1980]. Подробнее об этом в [Шаховский 2001]: эмоции предшествуют и «сопровождают» когнитивные процессы. Сегодня уже можно взять слово «сопровождают» в кавычки, т.к., по сведениям из ряда источников, эмоции являются довербальным компонентом когниции [Golеman 1973].и что эмоции являются одной из подсистем сознания [Шпитц, Липер, Поуп, Сингер, Тарт и др. см.: Изард 1980:121123; Gray 1973].

У. Грей утверждает, что все познание кодируется эмоциями. Он считает, что эмоции собирают и организуют когнитивные элементы в эмоциональнокогнитивную структуру, а повторение этого процесса с помощью развития иерархических уровней организации, по его мнению, образует развитие разума [Gray 1973]. К. Изард настаивает на том, что эмоции детерминируют мысли [Изард 1980:247]. Р. Браун, а вслед за ним и многие другие ученые экспериментально подтверждают, что человек до осознания предметнологической (фактуальной) информации, содержащейся в любом высказывании, осознает его эмоциональнооценочный компонент. А. Бине выдвинул и верифицировал гипотезу о первоначальном возникновении мысли в форме эмоционального образа, формирующейся до ее речевой выраженности. А. Бине не был лингвистом. А Ш. Балли им был, и он уверенно провозгласил: «мы никогда (выделено мной –В.Ш.) не думаем и не говорим абсолютно рассудочно» [Балли 1961].

Такая внешняя экспликация внутренних психологических и физиологических процессов более симптоматична. Имеются и многие другие симптомы: эмоционально окрашенная информация запоминается быстрее и прочнее по сравнению с безразличной информацией, доказано существование эмоциональной памяти у человека и эмоциональной антиципации. В. Пенфильд и Л. Робертс различают три типа памяти, и на первое место они ставят память переживаний, т.е. эмоциональную память [Пенфильд, Робертс 1964: 209210]. При этом они поясняют, что эмоциональная память – это оживление эмоциональных следов ранее пережитого человеком, т.е. перенос его эмоционального опыта из одной ситуации в другую. Понятно, что речь идет о множественности такого переноса в течение всей жизни человека.

Отечественные психологи – крупнейшие авторитеты – Л.С. Выготский, С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев – поразному соотносили эмоцию, интеллект и мышление. [см. об этом: Шаховский 1983: 4445]. Они, видимо, интуитивно осознавали, что эти феномены представляют собой определенное единство. Мысль о том, что решением этой проблемы может быть признание существования эмоционального интеллекта, долгое время витавшая в воздухе, получила, наконец, фиксацию в вербализованной форме благодаря Даниэлю Гоулману [Goleman 1973].

Концепт, который давно уже существовал в менталитете ученых психологов, получил вербальное опредмечивание и благодаря этому наука приблизилась к ответу на вопрос о том, как соотнести, соединить эмоциональную жизнь человека с его интеллектом, как привнести интеллект в эмоции. Интересно, что статистика выделяет непонятную тенденцию к меньшему успеху в жизни людей с более высоким IQ, в то время как со средним IQ люди более приспосабливаемы и успешнее. Д. Гоулман объясняет этот факт эмоциональным интеллектом человека, специфической способностью человека управлять эмоциональными импульсами, считывать с вербалики и авербалики (body language) чужие эмоции и переживания, регулировать более деликатно (smoothly) свои эмоциональные взаимоотношения, способность мотивировать свои эмоции, сочувствовать, способность включенно картировать человеческое сердце, сострадать.





Тут к месту можно привести слова Аристотеля,о том что самое редкое качество – уметь рассердиться на именно того человека, рассердиться до правильной степени и в правильное (right) время, с правильной целью и правильным образом. Другими словами, дело не в самой эмоции, а в ее соответствии конситуации (эмотивнокогнитивному дискурсу) и форме ее канализации.

Квинтэссенцией интерпретации концепта «эмоциональный интеллект» могут послужить следующие слова Д. Гоулмана: “This expanded model of what it means to be “intelligent” (см. предыдущий абзац –В.Ш.) puts emotions at the center of aptitudes for living» [Goleman 1973: xiii]. Нечто аналогичное я уже констатировал в [Шаховский 1991], до знакомства с работами Д. Гоулмана.

Поскольку когнитивная лингвистика настаивает на том, что базовыми функциями языка являются адаптирующая и регулирующая, логично предположить, что эти же – жизнеобеспечивающие функции – присущи и эмоциональному сознанию. Эта мысль просматривается в таких двух местах труда Д. Гоулмана : “Heart start” (isВ.Ш.) the emotional equivalent of the Head start programs [Goleman 1973:192194]. « It is with the heart that one sees rightly: what is essential is invisible to the eye» [Goleman 1973:iii]. Весь контекст книги Д. Гоулмана подчеркивает эмотивнодискурсивную синонимичность терминов «душа», «сердце», «эмоции», «эмоциональный интеллект». Концепт «эмоциональный интеллект» много ингредиентный: к тем из них, что были названы выше, добавлю – confidence, curiosity, intentionality, selfcontrol, relatedness, capacity to communicate, cooperativeness. [Goleman 1973:194].

Эмоции наблюдаются и непосредственно через язык тела и опосредовано – через язык слов. Оба эти канала эксплицируют и эмоциональный ментальный стиль человека и его эмоциональный дейксис, [ Шаховский, Жура 2002]. На роль того и другого в эмоциональном общении указывает фактор «эмоциональная проблема речевого партнера», ибо от нее зависят значения воспринимаемых и используемых слов, а, следовательно, и взаимопонимание. Если у собеседников отсутствует общий центр эмоциональной координации общения, то наблюдается эмоциональный диссонанс и неуспех в общении на контекстуальном лоне эмоций. Наше мышление базируется не столько на языке, сколько на субъективных, в т.ч. и эмоциональных, понятиях, которые задаются эмоциональным дейксисом говорящего и его эмоциональным ментальным стилем, входящих в его эмоциональный интеллект.

Роль вербального и авербального эмоционального кодов двоякая: эксплимирование в разной степени аппроксимаций внутренних переживаний говорящего и, синхронно, направление понимания реципиента в определенное эмоциональноинтеллектуальное русло. Это особенно ярко проявляется в художественном типе общения. [ См.: Пищальникова 1999; Шаховский 1998].

Главное, что характеризует эмотивную вербалику это – аппроксемативность фиксации « эмоциональных состояний речевых партнеров, ибо «языковое одеяло» никогда не может покрыть все «эмоциональное тело» человека: он –, уже, с дырками(), беднее, примитивнее. В то время как в эмоциональном сознании эта бедность отсутствует, и на авербальном уровне эмоциональное общение людей тоже совершенно и адекватно и по форме и по содержанию эмоции транслируются не только через слово, но и через память, метал, звуки, звуки, свет, ткань и др. формы.

Все это говорит о том, что эмоции – неотъемлемый образующий компонент сознания, что они континуальны, не дискретны, а зонны [Вингарская, С.512], как и все сознание и в переживании, и в канализации. Другими словами, эмоциональное сознание является способом деятельности индивидуума и социума. Отсюда понятие «эмоциональная константа лингвокультурного сообщества» и признание национально (не) труднопроницаемости эмоционального сознания в межкультурном общении [См., например,: Werzbicka 1990: 1336]. Сознание равно пониманию, различие в эмоциональных константах разрушает это равенство: эмоциональное понимание и понимание эмоционального при этом затруднено, если не невозможно.

Pages:     || 2 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.