WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

Ю.В.Чернявская

Культура этноса и социальное конструирование реальности

Культура этноса – общественный феномен, и потому ее исследование требует подхода, учитывающего ее социальный характер. Удачную попытку такого подхода сделал Ф.Тенбрук, введя понятие "репрезентативной культуры". Под "репрезентативной культурой" автор понимал представления, верования, убеждения, идеи и т.д., словом, те феномены духовной жизни социума, которые можно обобщить в понятиях "смыслов культуры" и "культурных ценностей". [1, S.29]. Это перечисление вполне соответствовало бы подобным перечням других ценностных дефиниций, если бы не тот ракурс, в который помещает его автор. Культура репрезентативна лишь в той мере, в коей она действенна. А действенна она лишь в силу признания или, по крайней мере, приятия этих идей, верований, убеждений людьми. Сдвиг от традиционного социологического понимания культуры (социокультурных институций и т.д.) к понятию "репрезентативная культура" коренится в том, что принимаются во внимание не столько действия и их результаты, сколько предваряющие их "эфемерные" факторы – мотивы, побуждения, интенции. И лишь отношение людей, санкционирующее эти нематериальные феномены в качестве значимых, позволяет построить на их основе определенные институции.

В случае такого понимания социального характера культуры мы сталкиваемся с одним из определяющих ее аспектов – с повседневностью. Повседневность стала предметом социологии культуры сравнительно недавно, потому ее исследования сравнительно немногочисленны. Однако, на Западе они набирают все большую известность и приобретают все большее научное значение. Это, в первую очередь, работы Э.Гуссерля, введшего понятие "жизненного" или "повседневного мира", А.Шютца, П.Бергера и Т.Лукмана, Д.Сёрля, Г.Гарфинкеля и др. В России исследования повседневности начались с работ Л.Г.Ионина, Г.С.Кнабе и др.

В этих исследованиях культура предстает перед нами как мир повседневного бытования – лишь в малой степени отрефлектированный, "данный" человеку отродясь, воспринимаемый им как чтото готовое, априорное, объективное. Именно этим "переживанием объективности" повседневность отличается от того, что А.Шютц называет "конечными областями значений" (сна, религии, философии и т.д.). При этом мир повседневности процессуален, ибо постоянно творим путем социального конструирования реальности. Это процессы, "с помощью которых любая система "знания" становится социально признанной в качестве реальности" [2, с. 112]. Под "знанием" авторы подразумевают любое убеждение, существующее в той или иной культуре на основании "верного". Это любая общепризнанная "модель знания", выражается ли она в сведениях о делимости атомного ядра или в практике шаманских песнопений. Критерий здесь один: такая схема должна быть принята в качестве объяснительной модели того или иного сектора мироздания или же всего мироздания в целом. В этом смысле любое знание являет собой конструкт. Такого рода конструирование осуществляется коллективно и незаметно для индивида, ибо происходит в рамках более ранних подобных "конструкций", закрепленных традициями данного общества. В этом случае "я полагаю реальность повседневной жизни как упорядоченную реальность. Ее феномены уже систематизированы в образцах, которые кажутся независимыми от моего понимания и которые налагаются на него. Реальность повседневной жизни оказывается уже объективированной, т.е. конструированной порядком объектов, которые были обозначены как объекты до моего появления на сцене" [2, с. 41].

Основными качествами приобретаемого человеком образа реальности являются упорядоченность (понимаемая как систематезированность и категоризированность феноменов бытия в определенных образцах), объективированность, независимость от частного мнения. Пожалуй, самое важное из них – интерсубъективность. "Повседневное знание – это знание, которое я разделяю с другими людьми в привычной самоочевидной обыденности повседневной жизни" [2, с. 4344]. Повседневное, социально сконструированное знание дает представление не о частном мире духовной и физической жизни индивида, а об общем мире в аспекте его взаимодействий с окружающими. Мир этот кажется самоочевидным, и имя ему – культура. Культура, воспринимаемая в повседневном мышлении как единственная, априорная реальность. С этой точки зрения, различия культур объясняются тем, что они воссоздают реальность на основе своеобразных "конструкций", уже подготовленных предшествующими знаниями, вроззрениями, заблуждениями. Культуры суть особые способы и результаты конструирования, восприятия и осознания реальности. "То, что "реально" для тибетского монаха, не может быть "реальным" для американского бизнесмена, – пишут П.Бергер и Т.Лукман. – Отсюда следует, что для особых социальных контекстов характерны специфические агломераты "реальности" и "знания" [2, с. 12]. Целью исследователя повседневной, неустанно конструируемой реальности являются взаимосвязи ее понятий, механизмы, посредством которых эти реальности считаются познанными в культуре и – главное – процессы, с помощью которых определенная система знаний социально признается в качестве "реальности". Такое понимание "реальности" имеет непосредственное сродство с с картиной мира в качестве особой "псевдосреды" (термин У.Липпмана). Можно сказать, что именно те способы и механизмы, которые управляют конструированием реальности, и утверждают особую в случае каждой культуры картину мира. При этом сами они едины для всех культур. Причина уникального строя флюктуаций "картины мира" и "карты культуры" от общества к обществу связана с тем, что эти способы и механизмы налагаются на уже сконструированные типы реальности.

Реальность поседневного мира культуры упорядочена смысловым способом. Определяющим ее качеством является наличие общего для всех ее представителей "поля подразумеваемого", благодаря которому изменения происходят лишь в определенном "срезе". Этот "срез" обусловлен предшествующим развитием и наличием определенной – то большей, то меньшей – свободы восприятия нового, опятьтаки обусловленной уже сложившейся картиной мира. Это "поле подразумеваемого", в основных опорных точках единое для представителей этноса, мы будем называть "этническим контекстом". Этнический контекст создает особую призму, через которую и преломляется взгляд этнофоров на мир, обретая специфическую направленность и избирательность восприятия. Безусловно, первостепенную роль здесь играет язык, его подспудные, глубинные, скрытые от прямого взгляда структуры. Приведем несколько примероввопросов, которые дадут нам понять, каким образом язык может отображать и творить этнический контекст.

Так, русскому слову "сумасшедший" в украинском языке соответствует "божевiльний" ("подвластный лишь Богу" – созвучно старому пониманию русского слова "убогий"). Какой народ с большим сочувствием и уважением относится к душевнобольным? В английском языке наличествует не менее десяти синонимов, означающих "адвокат", каждый из которых рассматривает эту профессию в определенном аспекте. В какой культуре более развита система юриспруденции – в англоамериканской или, скажем, русской? Японские дети шести лет умеют различать более 36 оттенков цвета и знают их по названию, а "японская палитра" в целом состоит из 300 цветов. В какой культуре сильнее эстетический компонент – в японской или, к примеру, англоязычной, которая для оттенков синего использует всего два слова (lightblue и darkblue)? Надо думать, что происходящая в данный момент редукция "цветовой палитры" в культуре Японии свидетельствует об определенном – и далеко не во всем положительном – воздействии процессов вестернизации и модернизации.

Этнический контекст повседневности не только включает в себя смыслы, определяющие образ жизни и стиль мышления народа, он также диктует степень и направленность допускаемых им культурных изменений с тем, чтобы семиотическая целостность интерсубъективного мира не была разрушена. Вот что пишет об этом А.Шютц: " Он [мир повседневности. – Ю.Ч.]— мир культуры, ибо с самого начала повседневность предстает перед нами как смысловой универсум, совокупность значений, которые мы должны интерпретировать для того, чтобы обрести опору в этом мире, прийти к соглашению с ним. Однако эта совокупность значений — и в этом отличие царства культуры от царства природы — возникла и продолжает формироваться в человеческих действиях: наших собственных и других людей, современников и предшественников" [7, с. 134]. Интерсубъективный "мир" культуры не остается непоколебимым: он меняется со сменой эпох и даже поколений. Другое дело, что происходит это относительно незаметно, т.к. "реестр" представлений о повседневности имеет способность расширяться с ростом и изменением знания, причем, делается это постепенно, так что в эти трансформации не нарушают течения жизни отдельного индивида. Можно предположить, что в структуре повседневности заложены преадаптивные элементы, предполагающие возможность изменений, а также – возможность их приспособления к наличной картине мира общности и личности.

Хронотопическая линия "предшественники, современники, потомки" тем более важна, что определяет культуру в ее трех исторических "ипостасях" – в прошлом, настоящем и будущем. Психологический механизм, объединяющий эти три пласта, по Шютцу, – мотив, интенциально устремленный и ценностно обусловленный ориентир культурного действия. По принципу темпоральности Шютц разделяет "мотив длятогочтобы" (адресация к будущему) и "мотив потомучто" (адресация к прошлому). В этом смысле наши предки и потомки играют огромную роль: предки – определяя причины, а потомки – интенции будущих изменений. Мотивы обоих видов встроены в иерархические системы. Первые – в субъективную систему планирования, вторые – в систему личностных максим, вкусов, аффектов и т.д. Кроме того, личностные мотивы связаны с системой экспектаций в отношении окружающих нас "здесь и сейчас" людей. В зависимости от степени нашего знания этих людей (степени "интимности" или "анонимности") мы можем понять их мотивы более или менее полно, но – в силу невозможности осознать их досконально – мы вынуждены типизировать. Типизация, по А.Шютцу, есть начальный механизм социального конструирования реальности.

Задолго до Шютца в работе "Общественное мнение" У.Липпман писал о том, что типизация (создание стереотипов) выполняет важнейшую психологическиадаптивную функцию: оно экономит мыслительные усилия. Если бы человек относился к новому как к "совершенно небывшему", его душевный склад не вынес бы калейдоскопичности и скорости изменений. Потому человек типизирует возникающие феномены и ситуации, категоризуя их по принципу "вписываемости" нового в известное старое. Однако, Бергер и Лукман утверждают, что типизация возникает не сама по себе: она подготовлена так называемой "хабитуализацией" ("опривычниванием").

"Всякая человеческая деятельность подвергается хабитуализации (т.е. опривычиванию). Любое действие, которое часто повторяется, становится образцом, впоследствии оно может быть воспроизведено с экономией усилий и ipso facto осознано как образец его исполнителем. Кроме того, хабитуализация означает, что рассматриваемое действие может быть снова совершено в будущем тем же самым образом и с тем же практическим усилием" [ 2, с. 8990]. Полученные в ее результате значения включаются в запас знания и освобождают человека от множественности выборов. Тем самым она конценрирует энергию для принятия решений в тех случаях, когда это необходимо. Однако, здесь надо учитывать еще один момент: хабитуализация связана с взаимодействием. В этом процессе человек исходит не только из своих желаний и потребностей. Мир культуры есть мир общности, потому любое действие человека связано с экспектациями – ожиданиями действий другого и предполагаемыми ожиданиями другого в отношении тебя. Возникает совокупность взаимных типизаций, "опривычненных" в ролях, играемых отдельно или сообща. Тем самым совместная жизнь людей определяется обширной сферой рутинных действий. Многие из них уже не требуют внимания: они производятся автоматически. "И любое действие одного из них больше не является источником удивления и потенциальной опасности для другого. Напротив, повседневная жизнь становится для них все более тривиальной. Это означает, что два индивида конструируют задний план ?– в указанном выше смысле, ? который будет способствовать стабилизации как их раздельных действий, так и взаимодействия. Конструирование этого заднего плана рутинных действий в свою очередь делает возможным разделение труда между ними, открывая дорогу инновациям, которые требуют более высокого уровня внимания [2, с.9596]. Думается, "задний план", о котором говорят авторы, и есть "поле подразумеваемого" или "этнический контекст" – в нашем понимании – на его первичном уровне. Однако, заметим: уровень этнического контекста растет на следующих стадиях процесса социального конструирования реальности.

Pages:     || 2 | 3 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.