WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 |

Вопросы философии 1989 № 2

Понятие индивидуальности

Ю. ХАБЕРМАС

Я хотел бы тему нашего пленарного заседания — “История, общество и личность” — прочитать в обратном порядке и сосредоточить внимание на понятии личности, индивидуализируемой через процессы социализа­ции внутри исторического контекста. Я разверну это понятие индиви­дуальности в трех аспектах. Вопервых, я вкратце напомню о трудностях, с которыми сталкивались все, кто пытался объяснить значение термина “индивидуальное” в рамках метафизической мысли, от Платона до Геге­ля. Отчетливо выраженный в религиозных традициях акцент на “инди­видуальности” должным образом не учитывался, и термин в этом смысле не включался в язык философии вплоть до конца XVIII столетия. Вовторых, ссылаясь на Руссо, я буду защищать тезис о том) что смысл “индивидуальности” можно полностью сохранить лишь в том случае, если мы оставим его для его перформативного употребления, отличая от дескриптивного смысла “единичности” (singularity). Наконец, я ука­жу направление лингвистического анализа перформативного употребле­ния личного местоимения первого лица.

В языке философии “индивидуальное” — перевод греческого термина atomon и означает с логической точки зрения объект, о котором чтото может быть сказано; говоря онтологически, это единичная сущность (particular entity). Основной смысл выражения “индивидуальность”— не чтото атомарное или неделимое, но скорее единичность и своеобра­зие того, что существует в единственном числе. В этом смысле мы назы­ваем любой объект “индивидуальностью”, если он может быть отобран и признан, т. е. идентифицирован среди множества всех возможных объ­ектов. В метафизической традиции такие свойства, которые могут быть отнесены к объекту, всегда понимались как в логическом, так и онтологическом смысле. Предикаты предположительно должны были выражать идеи, формы или субстанции, индивидуализирующие особенные сущности посредством слияния с материальными субстратами. Так, индивидуаль­ные стулья представляют собой более или менее удачное воплощение той самой идеи или формы, которая определяет основное предназначение стульев. Независимо от того, как понимается отношение между универ­салиями и единичными вещами, этот идеалистический подход отдает странное предпочтение универсальному над индивидуальным. Ибо каче­ства, благодаря которым одна индивидуальная вещь отличается от дру­гих вещей, порождаются идеями или субстантивными формами, которые per se (само по себе) универсальны и не способны выделить индивидуальное как уни­кальное. Этот путь приводит в конце концов к Иоанну Дунсу Скоту, который наделил то, что делает индивидуальность индивидуальностью, Сократа Сократом, статусом субстантивной формы. Скот дополняет цепочку родов и видов не чем иным, как индивидуализирующей идеей haecceitas (этотность, данная, эта вещь). В парадоксе “Socratitas”(сократность) Сократа универсальное празднует нечаянную победу над любым индивидуальным, которое в своей уникальности и незаменяемости не может быть выражено в мета­физических понятиях формы и материи.

Лейбниц придает положительный смысл этому невыразимому свойст­ву индивидуального, не утрачивая при этом метафизического подхода к проблеме. Согласно его точке зрения, каждый индивид есть зеркало мира как целого; в принципе он может быть определен с помощью со­единения всех предикатов, к нему применимых, что было бы равнозначно тому, что Лейбниц называл полным понятием индивида. Лейбниц, одна­ко, осознает, что таким понятием мы никогда в действительности не рас­полагаем, поскольку оно должно было бы содержать бесконечное число суждений; скорее оно представляет собой то, что Кант впоследствии назвал Vernunftidee (идея разума). Теперь индивидуализирующей силой обладают не пространство и вещество; индивидуальность объясняется с помощью того факта, что каждая саморепрезентирующая субъективность сосредо­точена на самой себе и представляет мир как целое своим собственным уникальным способом.



Таким образом, Лейбниц предложил онтологическую модель для ин­дивидуальной субстанции, которая, являясь программой бесконечных, не исчерпываемых в дискурсе обозначений, не поддается полной эксплика­ции. Диалектическую логику Гегеля можно все же понять как обещание реализовать эту программу на практике. Однако и у Гегеля универсаль­ное продолжало торжествовать над индивидуальным, изгнанным в царст­во невыразимости. На пути, избранном метафизической мыслью, находя­щееся под угрозой индивидуальное обнаруживает себя (если это вообще происходит) по иронии как неидентичное, как маргинальное, остаю­щееся за пределами рассуждения всякий раз, когда мы пытаемся постичь индивида в самой его сердцевине, что было исходным пунктом “Негатив­ной диалектики” Адорно. Фихте открыл новый путь для понимания индивидуальности. Но для того, чтобы его интуитивные прозрения могли принести плоды, их надо было освободить от архитектоники его транс­цендентальной философии. Затем Вильгельм фон Гумбольдт изучал взаимосвязь между индивидуальностью и интерсубъективностью, обра­тившись к тому синтезу, который происходит в коммуникативном про­цессе при достижении понимания. Кьеркегор со своим понятием ответст­венного внутреннего выбора, т. е. выбора своей собственной истории жизни, развил идею о том, что каждый индивид должен прежде всего сделать себя тем, что он есть. Наконец, из сплава мирообразующей дея­тельности и самоопределения, предвосхищенных Фихте, с продуктив­ностью самополагающего “Я” возникла идея перформативного требова­ния индивидуальности. Прежде чем перейти к изложению этого пер­формативного понятия индивидуальности в формальнопрагматических категориях, разрешите мне объяснить его, обратившись к “Исповеди” Руссо.

Уже в середине XVIII столетия ЖанЖак Руссо секуляризировал идею Последнего Дня, т. е. исповедь в грехе, совершаемом перед лицом Богасудии; он преобразовал ее в исповедь перед самим собой, распро­страняемую частным лицом публично в аудитории. В январе 1762 г. Руссо написал господину де Малербу четыре письма, в которых он пред­ставляет себя в качестве лица, которым он был, и дает проекцию самого себя в качестве того лица, каким он желал бы быть. Ему предстояло продолжить это экзистенциальное самоизображение с нарастающей силой и отчаянием в “Исповеди)), позднее в “Беседах)) и наконец в “Прогулках одинокого мечтателя)). Даже в ранних письмах Руссо уже намечены ком­муникативные предпосылки самопонимания и самоутверждения как пуб­личного процесса. Эпистолярная форма, правда, указывает на личный характер содержания, но предельная искренность, которую проявляет Руссо, когда пишет эти письма, безоговорочно требует, чтобы они были преданы огласке. Их настоящий адресат — даже вне рамок современной ему аудитории — это универсальная аудитория справедливых потомков. Здесь все еще, конечно, присутствует религиозный подтекст, но только в виде метафоры — сцена внутренней жизни лишена какой бы то ни было трансцендентности, это сцена, где никто не знает автора лучше, чем он сам. Он один обладает привилегией обращаться к своему внутреннему бытию. Опыт обращения, который можно зафиксировать во времени и месте, получает эквивалент, точно так же как получает эквивалент созна­ние греха и надежда на спасение. Будучи преобразованными в желание получить признание у своих собратьев, эти светские эквиваленты делают ненужным религиозное чувство оправдания, избавления от грехов милостью Божией. Руссо знает, что зависит от суждения своей аудито­рии. Именно ее признание он хочет завоевать; без этого не было бы никакого подтверждения его радикального выбора самого себя. Как толь­ко вертикальная ось молитвы смещается в горизонталь межчеловеческой коммуникации, отдельному человеку уже не реализовать свою индиви­дуальность в одиночку; окажется ли выбор его собственной жизненной истории успешным или нет, зависит от “да” или “нет” других.





Перформативно используемое понятие индивидуальности с этой секу­ляризированной точки зрения полностью отделено от его дескриптивного употребления. Требование индивидуальности, предъявляемое первым ли­цом visavis ко второму, обретает смысл, отличающийся от единичности. Оправдательные исповеди, с помощью которых получает аккредитацию перформативно сделанная заявка на собственную идентичность, не сле­дует путать с описаниями индивидуальности. Письма, исповеди, дневни­ки, автобиографии и дидактически преподносимые саморефлексии — литературные жанры, которым отдавали предпочтение такие авторы, как Руссо и Кьеркегор,— свидетельствуют об ином способе речи. Они являют­ся не сообщениями и утверждениями, делаемыми с позиции наблюдате­ля, и не наблюдениями над собой, но заинтересованными самопрезента­циями, благодаря которым получает оправдание сложное требование visavis к аудитории: требование признания незаменяемой эгоидентичности, проявляющей себя в сознательно устраиваемой жизни. Перформативную попытку придать этому требованию правдоподобие через фрагмен­тарные объяснения тотальности человеческой жизни не следует путать с неработающим дескриптивным старанием дать тотальный нарратив ин­дивидуальности с точки зрения цельности всех тех утверждений, которые могли бы быть к нему применены. Исповеди Руссо, отдаваемые на суд публике, можно лучше всего попять как этический процесс самопонима­ния. Они принадлежат не к тому роду, к которому историк относит жизнь Руссо. Их следует оцепить не с точки зрения истинности исторического повествования, по с точки зрения аутентичности самопрезентации. Как хорошо знал уже Руссо, им можно предъявить упрек в mauvaise foi ( недобросовенность) и самообмане, по не в том, что они представляют собой неправду.

Лейбниц сохранил за термином “индивидуальность” дескриптивный смысл, выходивший за рамки значения просто “единичности”, оговорив, конечно, что никакое полное понятие не может быть актуально экспли­цировано. Наше краткое рассмотрение истории понятия показало, что полный смысл индивидуальности может быть сохранен только в том случае, если мы оставим этот термин для перфомативного употребления и будем использовать его во всех дескриптивных соединениях только в смысле единичности. Иначе говоря, результатом нашего рассмотрения истории понятия является рекомендация объяснять смысл термина “ин­дивидуальность” через обращение к концепции самости субъекта, субъ­екта, который презентирует и в конечном счете оправдывает себя vis&vis к другим сторонам в качестве несомненной и незаменимой лич­ности. Эта концепция самости, какой бы расплывчатой она ни была, обосновывает самоидентичность человека. В самондептичности само со­знание ясно выражает себя не как самосоотнесепность познающего субъекта, но как этическое самоутверждение ответственной личности. Инди­видуальная личность проецирует себя в рамках интерсубъективного горизонта жизненного мира в качестве когото, кто ручается за более или менее четко намеченную непрерывность более или менее сознательно освоенной истории жизни. В свете приобретенной им индивидуальности он желает быть идентифицированным и в будущем как личность, кото­рую она из себя сделала. Короче говоря, смысл “индивидуальности.” сле­дует объяснять с помощью этического самопонимания первых лиц по от­ношению ко вторым лицам. Только та личность, которая знает, что она есть и чем желает быть — visavis к себе самой и другим,— может обла­дать понятием индивидуальности, указывающим выход за пределы просто единичности. Это концепция самости личности, порождающая идентич­ность, не имеет дескриптивного смысла; она имеет смысл лишь гарантии, и поэтому адресат полностью схватывает этот смысл, как только он узнает, что другая личность ручается за свою способностьбытьсамойсобой. Это, в свою очередь, проявляется в ходе и в непрерывности более или менее сознательно устраиваемой жизни.

Pages:     || 2 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.