WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 |

Трошин Александр Степанович

Статьи о венгерском кино

Просто Америка

Авторы сценария — Петер Эстерхази и Петер Готар.

Режиссер — Петер Готар.

Оператор — Золтан Давид.

Художники — Мерилл Стрингер, Андреа Флеш и Петер Готар.

В ролях: Андор Лукач, Трула Хусьер, Стаффорд Ашани, Эрика Боднар, Адам Сиртеш и другие.

В конце 1986 года в венгерском журнале «Мозго вилаг», который всегда много внима­ния уделяет духовным процессам в обществе, мне попалась на глаза статья, озаглавлен­ная «Страна жалуется». Речь в ней шла о том, как выросло число проблем, которые вдвой­не, втройне против прежнего усложнили жизнь современного венгра, как влияют они на психологию людей и систему ценностей. Начиналась статья симптоматично: автор вспоминал встречу со своим приятелем, рабо­тавшим за границей и приезжавшим в от­пуск домой. «Расскажи мне,— тщетно просил тот,— какуюнибудь хорошую новость, все равно какую, лишь бы была хорошая». А про­щаясь, сказал со вздохом: «Знаешь, что самое лучшее в этой стране? То, что я завтра уезжаю».

Конечно, не все живут с этим в нынеш­ней Венгрии, но то, что такое настроение получило распространение в определенных слоях — это факт. И об этом не может не размышлять венгерское кино, чутко фикси­рующее колебания общественной психо­логии.

Иллюзии, вера в то, что успех и счастье, обошедшие человека в Венгрии, сулит иной, далекий или лежащий по соседству мир,— мотив, который в восьмидесятые годы пошел гулять по венгерскому экрану. Он есть в фильме «Время останавливается», обра­щенном в шестидесятые годы, когда, по Бе­ремени и Готару, все было так же неустой­чиво и неясно — во всяком случае, в ощуще­ниях тогдашних подростков. Есть этот мо­тив и в «Большом поколении», картине 85го года про наши дни, даром что сценарий принадлежит тому же Беремени (подроб­нее о ней рассказывалось в предыдущем вы­пуске «Объектива»). Есть он в вышедших годомдвумя позже фильмах о молодежи — «Явь» режиссера Илдико Сабо и «Крылатый агент», которым дебютировал в режиссуре Шандор Шёт (кстати, один из исполнителей в фильме «Время останавливается»). Нако­нец, этот мотив подхватывает режиссер Дьёрдь Сомьяш в картине «Мистер Юни­верс», где сорокалетний неудачник отправля­ется в Америку попытать счастья.

Тиражирование мотива — уже само по себе предмет для размышления. Это убеди­тельнее всяких социологических опросов и наблюдений свидетельствует об опреде­ленном настроении в разных слоях венгер­ского общества — настроении, инспириро­ванном, вне всякого сомнения, кризисной экономической ситуацией.

Петер Готар и Петер Эстерхази, не оста­вившие размышлений о своем поколении, не могли этого мотива избежать. Они по строили на нем новую картину — «Просто Америка». Сорокалетний венгр (его играет Андор Лукач) ищет разрыва с надоевшей, не сулящей ему радостей и успехов жизнью и, воспользовавшись коллективной туристи­ческой поездкой в Америку, отстает от группы.

Все, что с ним происходит, когда он, абсолютно свободный и безъязыкий, пре­дается игре случая, сначала увлекает, интри­гует, даже веселит немного (в тех сценах, где сваливается на голову его тесть, при­ехавший образумить заблудшего зятя и вер­нуть его в лоно родины и семьи). Но к фи­налу возникает пронзительная, ранящая мысль. Можно поменять место жительства, образ существования, но из кожи своей не выпрыгнуть и в разыгрывающемся по иным законам спектакле жизни органичным участ­ником тебе не стать — здесь ты только зритель.

«Просто Америка» создана Петером Го­таром на средства, которые в качестве пре­мии за «Время останавливается» были вру­чены ему министерством культуры Японии. Картина подтверждает высокое мастерство этого режиссера, а также оператора и худож­ников. Она, неуютная и горькая, развен­чивает наивную иллюзию; однако впечат­ление «иностранности» фильма, если можно так выразиться, его виртуозной, но холод­новатой вычисленности лично меня не по­кидает.

Хануссен Авторы сценария — Иштван Сабо, Петер Добаи.

Режиссер — Иштван Сабо.

Оператор — Лайош Колтаи.

Роли исполняют: Клаус Мария Брандауэр, Эрланд Йосефсон, Илдико Баншаги, Карой Эперьеш, Гражина Шаполовска, Дьердь Черхалми и другие.

В дискуссиях, которые прошли минувшей осенью на страницах наших газет в связи с наделавшими шуму телесеансами Ана­толия Кашпировского, многие говорили: ищите объяснение в самочувствии нашего общества — в его тревогах, неуверенностях, растущей социальной депрессии. Ктото даже проводил исторические аналогии: с Россией «распутинской» эпохи, со Сред­ней Европой между двумя мировыми вой­нами. Эту вторую аналогию — социальнопсихологическую ситуацию в Европе 20— 30х годов — как раз и реконструирует Иш­тван Сабо в «Хануссене», назвав картину по псевдониму своего героя, реального исто­рического лица, занимавшего умы, а более того — смятенные души людей в те смутные времена. Так что фильм этот исторический только по костюмам, а по явлению, ко­торое он исследует, по вопросам, которые задает, очень даже своевременный,— его бы показать в один вечер с сенсационными сеансами массового исцеления.



Итак, на сцене истории — Эрик Ян Ха­нуссен (оригинальное имя — Клаус Шнай­дер). Гипнотизер, читатель душ, предска­затель. Пророк.

Иштван Сабо и еще с «Мефистофеля» постоянно работающий с ним сценарист Петер Добаи разматывают историю своего героя с первой мировой войны, где он в секунды тишины перед атакой шепчет в око­пе молитву, а потом, раненный в голову, попадает в госпиталь. Это первая станция его головокружительного (и сокрушитель­ного) пути. Здесь он еще робкий дебю­тант, толькотолько случайно открывший в себе феноменальные способности и немало им удивившийся. Он еще неуверен, скован безотчетным страхом, ему еще нужна ду­шевная ниша, и он ее находит в профес­сорепсихиатре Беттельхайме с выразитель­но мягкими и проницательными глазами знаменитого бергмановского актера Эрланда Йосефсона, в медсестре Бетти, тайной подру­ге профессора, не устоявшей и перед гип­нотическими флюидами посланного им судьбой пациента (ее играет Илдико Бан­шаги, к которой Сабо привязан еще с «Буда­пештских сказок» и «Доверия»). После войны их пути разойдутся. Шнайдер не станет работать с Беттельхаймом, исцелять ду­шевнобольных и возвращать к жизни по­тенциальных самоубийц. Ему, как воздух, которым он может дышать полной грудью, будут нужны подмостки варьете, перели­вающиеся огнями афиши, где новое его имя сияет аршинными буквами, первые полосы газет с сенсационными заголов­ками, покоренные европейские столицы. В общем, слава. Она пьянит, но главное — делает его независимым.

В этом видимое отличие Хануссена от Хендрика Хёфгена, героя фильма «Ме­фистофель», и полковника Редля, траги­ческую историю которого Сабо, Добаи, Брандауэр и оператор Лайош Колтаи расска­зали нам в предыдущей картине. Харак­тером, внутренними амбициями (всегда на­ходиться на свету, в фокусе всеобщего вни­мания и поклонения) Хануссен — их наслед­ник по прямой. Но антипод — в выборе пути. В определении отношений с поли­тикой, с государством.

Редль — верноподданный. Искреннеистовым служением монархии он искупает внушенную ему той же монархией соци­альнородовую (и национальнородовую) «неполноценность», «второсортность», кото­рая, однако, ходит за ним тенью и напря­гает все его существо, какие бы высокие чины он ни получал. Для Редля не стоит вопрос свободы и сохранения собствен­ного «я». Ему бы, пасынку, только обрести гарантии законного сына этой системы, отождествиться с ней в полную меру. Здесь — выключенное сознание. Маска не на лице, а вместо.

Актер Хендрик Хёфген — соглашатель. Уж онто отдает себе отчет, какому дьяво­лу пожимает руку, какую цену платит за вожделенный успех. «Свобода? — спраши­вает он, в последний раз глотнув париж­ского воздуха.— Зачем?». И решительно ныряет в зияющую черноту подземки.

Хануссен — индивидуалист. Он ни с кем, в этом его свобода. В политике, в челове­ческих отношениях, в любви. Ни к кому душой не благоволит, упрямо твердит, что ни к одной партии не принадлежит и ни в какие группировки не входит, и если ко­муто часом подыграл, то потому лишь, что его принцип — говорить правду, то, что ви­дит наперед внутренним зрением. Без со­жаления расстается с Беттельхаймом, пос­ле — с Новотным (его играет Карой Эпе­рьеш, новая венгерская звезда),— тот был ему еще с фронта верным деловым парт­нером и товарищем, но сам собрал чемо­дан после того, как Хануссен публичным пророчеством объективно подыграл подонку Гитлеру. «Пойми своим тщеславным умом,— кричит Новотный,— какую пропаганду ты устроил Гитлеру!». Однако у этого спора нет простодушно однозначного, как сам Новотный, разрешения. Ведь у Хануссена тоже, согласитесь, не слабый аргумент. «Я говорю не то, чему был бы я рад, а то, что вижу. Можно считать это предупреж­дением». Вопрос, одним словом, не закрытый. И слышатся в этом споре отзвуки сегод­няшнего дня.





Пророку так или иначе написано внут­реннее одиночество. Вопрос в том, тяго­тится ли им Хануссен. Женщины?.. Труд­но сказать, какую из них Хануссен любит. Бетти? Журналистку Марту, взятую им в ассистентки и спутницы и переименован­ную в Валли? Случайно встреченная на ка­комто берлинском рауте подруга детства Валери (Гражина Шаполовска) потом ска­жет ему напрямик: «Ты занят только самим собой, в этом твоя беда. И ты понятия не имеешь о любви». Вот и ответ. Герой не любит никого, ибо любить — значит принять желанную несвободу. Несвободу от боязни потерять, от инстинкта — защитить, а ста­нется, выкупить во что бы то ни стало. И кто знает, какой компромисс иезуитски затребует время за твою любовь? А Ханус­сен уверовал, что обеспечивает себе надеж­ную безопасность бескомпромиссностью. Правда, она похожа на бескомпромиссность кошки, которая гуляла сама по себе. Ха­нуссен «женат» на принципе, на идее — не на человеке. Тото фильм такой безлюбовный, при изрядной доле подмешанной в его исторический воздух эротики. Постель­ные сцены урезаны режиссером (конечно, не по соображениям цензурного целомудрия) до знака.

В фильме, впрочем, многое только обозна­чено. Меняющееся историческое время — тоже. Сабо торопливо пролистывает полити­ческий календарь, по которому отсчитыва­ется здесь биографическое время. Окопы и госпиталь первой мировой. Известие о конце войны, ликование, сорвавшее дебют героя во фронтовом концерте. Затем двадцатые годы, с экономическим кризисом и духовным разбродом в Средней Европе, повысившим спрос на ясновидцев и астрологов. Тридцатые, самое начало: штурмовики упражняются на витринах еврейских лавок, либералы Вей­марской республики все еще насмешливо, хотя уже не без опаски, говорят о Гитлере, а тем временем тот отрабатывает гипнотизи­рующие позы и демагогические приемы, окру­жает себя идеологами и опьяненными гря­дущим «здоровым духом» художниками. Один из образчиков — появляющаяся в двух сценах, тоже на правах знака, некая Хен­ни Шталь, фотограф и кинорежиссер (более чем прозрачная отсылка к небезызвестной Ленни Рифеншталь). Вот уже знакомые Ха­нуссена бегут кто куда из Германии, не оставляющей иллюзий зрячему. Приходит прощаться один, другой... Он же продолжает верить в свою звезду, бравирует политиче­ской независимостью и все еще снимает с нее пенки. Даже рискует состязаться за владение душами с невидимым визгли­вым соперником, с которым родился в один день и в одной стране. Но ему уже дают недвусмысленно понять: двух гипнотизеров и провидцев на одну Германию слишком много. К тому же в какое сравнение идут его сеансы в варьете, когда новоявленный ясновидец вотвот начнет диктовать свою волю миллионам загипнотизированных нем­цев. Индивидуалист Хануссен задет, но дела­ет еще одну крупную ставку — демонстри­рует в театре, как можно сделать из плазма­тического человека сомнамбулу, который об­ратит страну в пламя: на глазах ужаснув­шихся зрителей вспыхивает театральная за­навеска. В канцеляриях догадались, что оз­начает его пророчество, но предотвращать пожар не стали (или было уже поздно?). Тем временем за Хануссеном пришли послан­цы от «соперника»...

Надо видеть, как жалок высокомерный индивидуалист в пустынном лесу, когда его давний недоброжелатель, блондинчикна­цист, прежде чем всадить в него пулю, те­перь сам, без всякой магии, диктует ему свою волю. Не спасает молитва, которую снова, как вначале, шепчет загнанный на дерево пророк. Хануссен с повязкой на гла­зах, окровавленный, упадет на землю, сме­шается с листвой. И уже не узнает, что напророченное им пламя действительно взметнулось.

Заключительный кадр фильма — хрони­кальный: горит рейхстаг.

Симптоматично — последнее слово у Ха­нуссена то же самое, что у Хендрика Хёф­гена в финале «Мефистофеля»: «Почему? За что?».

Не буду указывать на все щедро рассы­панные по фильму, исполненные значения прямые переклички с «Полковником Ред­лем» и «Мефистофелем». Лишь еще одну выделю вниманием, так как для Иштвана Сабо она из самых, можно сказать, личных.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.