WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

Понимает ли один чувственную взволнованность, радость или печаль другого, я не могу испытать таким образом, чтобы утверждать, что я это знаю (при механоморфном подходе другой мог бы стать даже роботом). Что бы я ни знал о человеке, все это лишь внешнее знание о нем; там же, где речь идет о Ты и Я, речь идет о вере. Отношения между Ты и Я представляют собой непосредственно чувственный (эротический) изначальный феномен (в котором проявляется единство веры и чувственности). Но кто есть мое Ты? Его всегда следует со­вершенно буквально понимать как того, с кем я имею дело сейчас и здесь. В этом заключается живая сущность христианства. В нем скрыто обращение, которое не может ничего потерять от своей лу­чезарной силы, — оно скрыто за конструктивными (чуждыми чувст­венности, властолюбивыми) древнеиудейскими, древнеримскими, западными стремлениями к мировому порядку. Ты и Я, Сейчас и Здесь — это есть одновременно исходная позиция для понимания киркегоровской категории единичного. Требование быть единичным может быть принципиально понято, лишь когда и в Ты усматривается единичное. Если М и Ты не соотносятся диалектически (во взаимо­действии), а противопоставляются друг другу, то остается лишь кон­структивная часть картины человека. Иными словами, в таком случае в Я и в Ты будет понято лишь столько, сколько требует система. И еще можно сказать так: я не узнаю самого себя именно потому, что мне неведом другой. Я могу узнать самого себя и другого, лишь если я «единичное» (себя и тебя) в любом случае принимаю всерьез в боль­шей степени, чем учение. В каждой системе присутствует нечто — употребляя снова выражение Киркегора — от «серьезности глупой важности». Полная серьезность открывается двоим. Чтобы достигнуть такого понимания категории единичного, которое бы исключало недоразумения в области этического, следует начинать не с рассмотрения себя как единичного, а с поисков единичного в другом человеке. Установка на какой бы то ни было приоритет в этом плане диалектически связана с миром систематического непонимания Я. Здесь не может быть приоритета. Об этом мы находим у Киркегора опятьтаки точ­нейшую формулировку, согласно которой «бесконечная заинтересован­ность в действительности другого» составляет основу как чувственной, так и нравственной жизни.

В самой своей основе узнавание себя (Sicherkepnen) и узнавание другого есть феномен физиономического взаимопонимания (physiognomischen Verstandigtsein). Индивидуальность (Я, так же как и Ты) есть в самой своей основе феномен чувственного характера. Она не начинается на какойлибо ступени живого, а присутствует в чувственном взаимодействии. Она присутствует одновременно субъ­ективно и объективно. Объективно — в том смысле, что биологическими исследованиями, как известно, установлено индивиду­альноспецифическое строение белка у каждой особи даже внутри вида. А в области физиономического (как это стало недавно известно в отношении птиц) каждая особь отличается от другой особи того же вида так же, как отличаются друг от друга отпечатки пальцев двух людей.

Мы достигаем взаимопонимания через то, что мы знаем (но не только через это). Животное же и человек достигают между собой взаимопонимания совсем поиному, а именно через то, что сообщает одно живое существо другому одновременно через свое подобие, так же как и через свое отличие. На ступени религиозного речь идет о том, что Киркегор называет экзистенциальным общением (Existenzmitteilung). Основу экзистенциального сообщения мы находим в непосредственности чувственного самораскрытия. Серьезным случа­ем экзистенциального сообщения является эротика. Эти связи для нас далеки, поскольку нам далек языческий мир. Тем самым для нас ока­зываются стертыми также и связи, которые в греческом и древнегерманском мире выразились в представлении о судьбе как самораскрытии человека в ходе жизненных ситуаций. Однако стоящая за этим религиозная проблема будет во все времена оставаться одной и той же; речь идет о недоступном какой бы то ни было объективности отно­шении человека к своей — своей лично — судьбе. Если же мы попы­таемся пойти еще дальше в неясно выраженной, но экзистенциально важной потребности высветить эти первоосновы, то натолкнемся на (также всегда относящееся к проблематике религиозного) недоступное какой бы то ни было объективности отношение человека к времен­ности. То, что мгновение скорее не связно, чем связано, со временем, остается непостижимым для объективных структур мышления. В чув­ственном же отношении к действительности именно эта сторона су­ществования открывается как нечто само собой разумеющееся.

Структура целесообразности здесь прерывается — чувственной жизни неведом вопрос «почему?». Речь идет о человеческих способах пове­дения, независимо от того, теряет или не теряет от этого чтолибо человек в тех или иных случаях. В отношении чувственной жизни человек теряет уже от самой постановки этого вопроса. Он остается без всякого ответа, когда спрашивает, не потерял ли он когдалибо чеголибо для своей особенной, своей личной жизни. Поэтому несо­образен с чувственной жизнью также и культ оргазмов, в чувственной жизни имеют значение лишь взаимоотношения, создающие атмосферу. Песня птицы, лес, сексуальность, материнство — все это имеет чувственную основу. Чистая чувственность есть чистая открытость. А открытость есть ясность (Verstandigtsein). Почти все жители Запада забыли это. Они спорят о том, какая романтика является допустимой и какая недопустимой, потому что бродят в потемках, когда говорят о чувственной атмосфере. Жители восточноазиатских стран знают ее лучше и называют тао. Тао есть соответствие, гармония. Течение жизни, если исходить из заднего плана чувственности, соответствует рождению и смерти. Наши ожидания созвучны нашим воспоминаниям. Являются ли они одним и тем же — об этом мы никогда не узнаем, ибо желание знать, которое пытается — это ему свойственно — надо всем поставить твердые точки, не в состоянии постичь непрерывный процесс саморазделения (Sichtrennen) и самонахождения (Sichfinden).

II Обесчувствление совместной жизни людей через иерархические порядки Конструктивное мышление в западном мире Прежде чем перейти к рассмотрению темы, следует сказать, что такого сообщества людей, в котором не было бы иерархических поряд­ков, еще никогда не существовало. Или, проще говоря, человек не может жить только чувственной жизнью, как это имеет место у живот­ных. Однако мы не должны представлять себе эту общедействительную первооснову человеческой жизни лишь как известные нам западные порядки жизни. Эти порядки поражают народы мира особым модусом «чувства действительности». Чувства действительности во вневремен­ном смысле не может быть. То, что мы имеем в виду, точнее можно назвать конструктивным чувством действительности. Запад развил — за счет других способностей — способность к конструктивному мыш­лению и конструктивной деятельности. Следует подчеркнуть, что и конструктивное мышление, и конструктивная деятельность относятся к одному и тому же проекту бытия. Так, марксисты говорят, что в будущем речь пойдет не об объяснении мира различным образом, а о том, чтобы его изменить, при этом они рассматривают лишь вто­ростепенные проблемы, присущие западному миру. Однако для того чтобы мог появиться марксизм, ему должна была предшествовать кон­структивная философия.

Область западного (der Bereich des Abendlandi) представляет собой область, созданную конструктивными элементами. А это одновременно означает, что о ней можно говорить, лишь достаточно глубоко постигнув ее. Определенные Концепции, сформировавшие жизнь Со­единенных Штатов, принадлежат по своей пуританской основе есте­ственно к этой области так же, как и коммунистическое программирование, опирающееся на западные идеи марксизма. (Удивительный, во многом парадоксальный эффект вызвало привитие этих идей в Китае, поскольку они были восприняты народными мас­сами, обладающими непривычной для европейского мышления ус­лужливостью и дрессируемостью.) Мы не будем здесь вдаваться в глубокий анализ европейского обра­за мышления. Для начала можно исходить лишь из особой де­ловитости, умения в обращении с «вещами», которая и до сегодняшнего дня сохранила за представителями Запада роль помощников в развитии других народов. В этой способности опятьтаки совершенно очевидно присутствуют витальные компоненты. Северные народы с са­мого начала не смогли бы без присущей их биотипу активности развиваться и утвердиться в тяжелых климатических условиях своего региона. Однако, говоря об умении обращаться с «вещами», мы имеем в виду нечто иное. Прежде чем уметь обращаться с «вещами», их нуж­но иметь, а для этого необходимо мысленно представляемое ма­териализовать при помощи особой технологии. Здесь требуется умение резко разделять субъект и объект. Лишь таким образом учится человек производить вещи; создавая модели, «испытывать их»; лишь таким образом учится он изобретать, вместо того чтобы просто находить; изменять, вместо того чтобы оставлять без изменений; мысленно кон­струировать, а не только понимать.

При этом из мира, который первоначально воспринимается абсо­лютно чувственно, выделяются те его компоненты, которые могут быть конструктивно воспроизведены. Способ действия здесь всегда один и тот же: когда слово предоставляется разуму, действительность должна быть обесчувствлена. То, что у человека при этом еще надолго должна сохраниться способность находить новое равновесие, следует обоз­начить таким понятием, как «человеческий здравый смысл», или так тесно связанным с английским образом мышления выражением «common sense». Разум может способствовать высветлению, вместо то­го чтобы таковому мешать. Эти замечания мы вводим здесь изза стремления понять особую основу западного образа мышления, понять иначе, чем это обычно принято. Конструктивно мыслящий человек уверен в том, что только он и обладает чувством реальности, действительности, не замечая с самого начала или очень скоро пере­ставая замечать, что реальность производимого весьма далека от не­делимой, нередуцированной действительности. Для исключения помех в систематическом мышлении и деятельности чувственность была лишена слова. Была создана картина мира, имеющая своей основой ужасающую односторонность и необычайную скудость. Такая картина мира заставляет обратиться к далекой предыстории, являет следы причудливых парадоксальных элементов. Может быть, в предыстории можно напасть на след той почти непостижимой агрессивности и того стремления к господству, которые развились исходя из этого заднего плана. Это есть задний план, чреватый идеологиями экспансии, происхождение которых весьма далеко не от логоса как такового, а от того, что понимается под человеческим здравым смыслом.

Можно говорить о ткани или структуре западного, ибо в нем переп­летаются идеи самого различного происхождения. Как о попытке все­объемлющего определения, которое найти трудно, можно говорить о логоцентрической картине мира. То, что мы вкладываем в это понятие, выразил В. фон Вейцзеккер, назвавший логос рабовладельцем Запада. Здесь идут рука об руку две концепции: мир понимается как система, связанная логикой и методом, и как структура, состоящая из задач, которые заставляют людей неустанно и систематически заботиться о порядке в этом мире. Стремление к порядку в теории и на практике находит свое выражение в иерархическом мышлении. Построение иерархий по принципу времени и ранга — руководящая мысль подоб­ной концепции.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.