WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 41 |

Поппер полагал, что что свободные, состязательные дебаты «сооб­щества ученых» возможны в западном обществе и приведут к теорети­ческой когерентности, сплоченности: Адорно же считал, что такие дебаты неизбежно будут искажены господствующими экономическими и социаль­ными структурами, в рамках которых они ведутся, а теоретическая когерентность при этом выполняет идеологическую функцию, маскируя социальные противоречия. Изза того. что Адорно рассматривал социаль­ное освобождение в качестве обязательного предварительного условия для Разрешения теоретических противоречий, он полагал, что его позиция созвучна освободительным интересам эксплуатируемого класса. По иронии судьбы Поппер, атакуя эзотерический язык и труднопонимаемое гегелевское наследие в «критической теории», рассматривал себя как защитника антиэлитарной, демократической позиции.

Для Адорно главная 'политическая проблема заключалась в том, что разум не применяется критически для оспаривания данной реальности. Вместо этого мысль или господствует над реальностью (идеализм), либо реальность господствует над мыслью (эмпиризм), а когда любой из полюсов берется в качестве философской первопричины, мысль входит в противо­речие со статускво. Главная теоретическая проблема для него состоит в том, чтобы определить диалектический метод без идентификации, при которой напряжение между мыслью и реальностью остается не решенным.

Свой главный методологический труд, вышедший в 1966 г. он озаглавил «Негативная диалектика» для того, чтобы отличить свою концепцию от гегелевкого идеализма. С другой стороны, это был метод доказательства, основанный на неидентичности понятий их объективному содержанию (например, разума —реальности) на нескольких уровнях:

1) объект не дотягивает до своего понятия («рациональное» общество на самом деле иррационально);

2) понятие оказывает насилие по отношению к идентифицируемому объекту (разум схватывает реальность, господствуя над ней);

3) только противоречивые понятия (правда — миф) могут определить объект (реальность), являющийся в действительности противоречивым.

Можно также сказать, что негативная диалектика — это метод экзегезиса, основанный на нсидентичности между значением текста и намерением автора — когда тексты интерпретируются диалектически, не приводится очевидных аргументов против, таким образом субъективные, культурные, познавательные процедуры могут быть прочитаны как шифры объективной социальной тотальности.

Нерешаемая природа негативной диалектики запрещает «критической теории» становиться систематизированной социальной теорией. Адорно, например, не пытается примирить Фрейда и Маркса, поскольку он полагал, что такой синтез ослабит критический потенциал обоих. Вместо этого Адорно использует их теории контрапунктом — он интерпретирует психологические явления как отражение социальноэкономической структуры, но в то же время анализирует социальноэкономическую струк­туру в терминах ментальных явлений (культура, познание, структура характера), ее поддерживающих.

Те же утонченные методы он применял и при интерпретации явлений массовой культуры. Его критиковали, в частности Эдвард Шилз в статье «Дневные мечты и кошмары» [Daydreams and Nightmares // Sewanee Review. 1957, з.65. р.587608], за неумение оценить демократические черты массовой культуры. Однако он воспринимал джаз или газетные гороскопы с той же философской серьезностью, как и текст Хайдеггера, и полагал, что когда они читаются критически, они не менее способны осветить социальную истину, Чтобы оценить марксистские компоненты творчества Адорно, необхо­димо понять, что для него диалектический материализм всегда был методом познания, диктуемым самим материалом, независимо ни от какой классо­вой то1^^ зрения.

В конце 50х годов его университетская деятельность во Франкфуртском университете имени Гете почти постоянно вовлекает его в конфликты, будоражащие политическую и культурную жизнь ФРГ: уже говорилось об острой перепалке с позитивизмом в обществоведении и полемике с Карлом Поппером; еще одна проблема его бурного реагирования — это реформа системы высшего образования в ФРГ. 1968 год застает его в схватках с движением немецкого студенческого протеста, которое откликнулось на известные майские события в Париже серией забастовок и демонстраций. Адорно же скептично отнесся к объективной возможности революции и поддерживал свой статус неучастия. Студенты часто ставили ему в упрек, что своей «критической теорией» он персонально заключает соглашение с существующим истеблишментом. Со своей стороны, Адорно без колебаний отвергает активизм фракции немецкой Новой Левой. Он убежден в необхо­димости структурной трансформации социальных отношений, но остается абсолютно убежденным в том, что подлинный революционный праксис должен быть праксисом ненасильственным.

Его внезапная смерть во время каникул от сердечного приступа 9 августа 1969 года оставила незавершенными две работы, которым он придавал важное значение: «Эстетическую теорию» и монографию о Бетховене.

Систематическое изложение теоретических концепций Адорно встреча­ется как мимимум с двумя трудностями. Одна состоит в том, что его деятельность не принадлежит исключительно к какойлибо одной области. Адорно — пианист, музыкант и композитор, может быть также равным образом назван философом, социологом, эстетиком и писателем. Другая сложность состоит в том, что, по его собственному утверждению, подлинная философия не поддается изложению, резюмированию, и это требует от толкователя постоянных объяснений и комментариев. Один из аналитиков его творчества Марк Хименес называет его способ изложения паратактическим: «расположение фрагментов его дискурса (рассуждения) умышленно отрывочно, организовано в форме созвездий вокруг централь­ной темы. Его философия изначально враждебна любой системе, наиболее адекватное выражение она находит в афоризме, либо во множестве моделей» [ Jimenez М. Adorno //Dictionaire des Philosophes. V. 1 2me ed. — P:PUF,1984,p.24].

В известной французской энциклопедии «La Grande Larousse» отмечается, что «критическая теория общества» Франкфуртской школы приняла у Адорно «намеренно пессимистические акценты радикального отказа... Необходимо достичь определенного страдания в качестве философской категории, но он сохраняет ностальгию по «примирению» (реконсилиации). Его эстетика, которая не всегда избегает элитарности, отвергает индустрию культурного потребления (Kulturindustrie) и подчер­кивает в искусстве функцию протеста, полного разрушения существующего порядка» [ La Grande Larousse. V.I. P.:Larousse, 1995, p. 122]. А одна из посвященных его творчеству работ, вышедших в Лондоне, называется:

«Меланхолическая наука. Введение в теорию Т. Адорно» [ Rose G. The Melancholy Science. An Introduction to the Thought ofT.W.Adomo. — L.:

Basinsstoke, 1978].

проф. В.П. Култыгин, д. филос. н.

V. Религиозные представления по материалам интервью А. Введение Связь между религией и предрассудками играла в этом исследовании относительно второстепенную роль. так как наша выборка не охватывала ни ярко выраженные религиозные группы, не составлялась в районах, где религиозная идеология имеет особую социальную значимость, как, напри­мер, в «библейском поясе» и в городах с однородным населением ирланд­цевкатоликов. Если бы к подобным регионам применялись методы данного исследования, то, без сомнения, религиозный фактор был бы гораздо более очевиден.

Кроме того, есть и более фундаментальное уточнение. Религия в мышле­нии большинства людей не является, как прежде, определяющим фактором. Представляется, что она достаточно редко определяет социальные взгляды людей и их поступки. По крайней мере, на это указывают полученные результаты. Результаты статистических исследований, приведенные в главе VI, не слишком нас удивляют', а собранный материал не вполне достаточен, хотя часть вопросов интервью и посвящена исключительно религии. Повидимому, вследствие религиозной индифферентности вся эта идеоло­гическая сфера несколько отступает на задний план; она, без сомнения, менее эмоциональна, чем большинство других исследуемых нами идеоло­гических сфер, а традиционное отождествление религиозного «фанатизма» и фанатичных предрассудков больше не соответствует действительности.

Но есть достаточная причина, чтобы тщательно проанализировать наши результаты в сфере религии, как бы скудны они ни казались, поскольку значительное участие бывших и действующих священников в распростра­нении фашистской пропаганды в США, непрестанное использование религии в качестве средства пропаганды позволяет сделать вывод, что общая склонность к религиозной индифферентности ни в коей мере не вызвала разрыва между религиозными убеждениями и нашей основной проблемой. Даже если религия давно избегает откровенного фанатизма, направленного против тех, кто не является ее приверженцем, все же можно предположить, что на глубинном и бессознательном уровне дают о себе знать и религиозное наследие, и древние верования и идентификация с определенными понятиями.

В разработке данной темы мы исходим из следующих теоретических рассуждений, обусловливающих всю нашу систему определения отноше­ний.

Вначале мы думали, что связи и отношения между религиозной идеологией и этноцентризмом должны быть комплексными. С одной стороны, существует противоречие между предрассудками и христианским учением о всеобщей любви, идеей «христианского гуманизма» — несом­ненно, важнейшими историческими предпосылками признания того, что «перед лицом Бога» меньшинство имеет равные права с большинством. Христианская релятивизация естественного, подчеркнутое выделение «духовного» препятствуют любым тенденциям оправдывать «расовые предрассудки» и оценивать людей по их происхождению.

С другой стороны, христианство как религия «сына» содержит в себе антагонизм по отношению к религии «отца» и к их нынешним свидетелям — евреям. Этот антагонизм, продолжающийся еще со времен Павла, усу­губляется еще и тем, что евреи придерживаются собственной религиозной культуры и отвергают религию «сына», а также тем фактом, что Новый Завет возлагает на них вину в смерти Христа. Великие теологи, от Тертуллиана и Августина до Кьеркегора, постоянно обращали внимание на то, что принятие христианства самими христианами содержит весьма двусмы­сленный элемент — доктрину Бога, становящегося человеком, то есть, конечного бесконечного. Пока этот элемент бессознательно ставится в центр христианской концепции, это будет способствовать росту враждеб­ности по отношению к группе «чужих». Как уже указал Сэмюэл2, «слабые» христиане полны неприязни по отношению к евреям, которые откровенно отвергают религию «сына»; а сами же по причине парадоксальной, иррациональной природы своей веры замечают у себя следы некоторого негативного восприятия, в котором не смеют себе признаться и поэтому должны подвергнуть это строгому табу для других.

Вряд ли будет преувеличением утверждать, что многие распрост­раненные оправдания антисемитизма возникли на основе христианства или, по крайней мере, смешаны с его мотивами. Борьбу с евреями можно уподобить борьбе Спасителя с христианским дьяволом. То, что представ­ление о евреях в большой степени является секуляризацией средневековых идей нечистой силы (сатаны), подробно описал Джошуа Тречтенберг3. Фантастические образы еврейских банкиров и ростовщиков имеют свои библейские архетипы в истории Иисуса, изгоняющего торгующих из храма;

представление о еврейских мудрецах как о софистах соответствует христиан­скому осуждению фарисеев. Еврей — предатель Иуда, не только предает своего учителя, но и своих товарищей, которые приняли его. Эти мотивы усиливаются бессознательными побуждениями, выраженными в представ­лениях о распятии и кровавой жертве. Если эти побуждения с большим или меньшим успехом вытесняются «христианским гуманизмом», то все же нужно принимать во внимание их скрытые психологические корни4.

Оценивая влияние таких религиозных элементов на возникновение или напротив, на запрет предрассудков, следует принимать во внимание поло­жение христианства в современный период: ему угрожает «индифферент­ность» (равнодушие), которое зачастую практически полностью обес смысливает его. Процесс просвещения и успехи естественных наук очень глубоко коснулись христианской религии; «магические» элементы хрис­тианства и христианская вера в библейские истории как в реальные факты были поколеблены самым серьезным образом. Но это все же не означает конца христианской религии. Отступив в своих важнейших притязаниях, она сохранила по крайней мере часть своих социальных функций, приоб­ретенных в течение веков, и тем самым достаточно сильно нейтра­лизовалась. Внешняя оболочка христианского учения, прежде всего его социальный авторитет и некоторые другие содержательные элементы, остались в прежнем виде и используются случайным образом как «куль­турное достояние», например, патриотизм или традиционное искусство.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 41 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.