WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |

Library Collection Wordstown Library Collection

OSR за:

НЛО №15, с.2943.

И. П. Смирнов ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА СОЦРЕАЛИЗМ: АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ 1. ЧЕЛОВЕКОВЕДЕНИЕ МИНУС ЧЕЛОВЕК ПЛЮС ЧЕЛОВЕК МИНУС ЧЕЛОВЕКОВЕДЕНИЕ Сталинский дискурс не создал оригинальной философской антропологии в противоположность нацистской культуре, в рамках которой А.Гелен (1940) обрисовал человека как аскетическое существо, подавляющее не­посредственные желания ради того, чтобы сделать будущее открытым. Человек, по А. Гелену, характеризуется двумя чертами, каковые суть: «воз­можность торможения и смещения его потребностей и интересов» (под­черкнуто автором).. Здесь и теперь, считает А. Гелен, не значимы для чело­века (положение, подразумевающее, что человек не значим здесь и теперь):

Случайные, только лишь внезапно прорывающиеся в «теперь» побужде­ния должны поддаваться глубокому торможению, тогда как постоянные ин­тересы являются жизненно важными: они строятся только на основе подав­ленного «теперь»1.

Антропологию А. Гелена можно назвать негативной: человек исчерпы­вается в ней его способностью к самоотрицанию, его отказом от само­сохранения.

То, что А. Гелен высказал эксплицитно, хотя и не имело формулировочных параллелей в сталинизме, все же нашло себе там косвенное вы­ражение — прежде всего, в художественных текстах2. Когда сталинистская литература демонстрирует читателям философа, чьим предметом служит conditio humana, этот герой вынуждается — по тем или иным обстоя­тельствам — прервать свою мыслительную активность или по меньшей мере урезать ее эффективность. Негативной антропологии А. Гелена со­ответствует в соцреализме негация антропологии.

Так, в пьесе Афиногенова «Страх» (1930) старый ученый Бородин, ис­следующий человеческое поведение, выдвигает неортодоксальную теорию, : согласно которой оно стимулируется страхом, но затем, попав в полное одиночество, отрекается от своих взглядов и возвращается в коллектив. (Эта эволюция афиногеновского героя совершается по модели Кьеркегора, в которой человек проделывает путь от грехопадения = свободы = страха к вере). Воропаев из «Счастья» (1947) Павленко бросает писать книгу «Нравственный элемент на войне», дабы всецело отдаться работе район­ного пропагандиста. Студента Владимира Дегтярева, сочиняющего в рома­не Ильенкова «Большая дорога» антропоонтологический трактат «С Вос­тока свет» о «великой радости жизни»3, заживо сжигают нацисты. Интриги Грацианского мешают профессору Вихрову в романе Л. Леонова «Русский лес» (1953) излагать печатно его соображения о необходимости для чело­века соблюдать экологический баланс, хотя устно ему и удается довести эту мысль до студентов (впрочем, уходящих на фронт, обреченных на встре­чу со смертью):

...Эрозия почв вызывает эрозию духа, эгоизм и страх, философию перена­селенности, бесплодие мысли и, наконец, утрату веры в самое человечес­кое призвание4.

Иногда советская литература рассматривает философствование о чело­веке даже как безусловно враждебное социалистическому строительству: поклонник «Творческой эволюции» Бергсона партийный журналист Калабух, изображенный Малышкиным в «Людях из захолустья» (1938), — злостный противник коллективизации.

Приостанавливавшая мышление о человеке, социалистическая литера­тура компенсаторно очеловечивала (вне и помимо мифологического ани­мизма) неживую природу. Резонер из шагиняновской «Гидроцентрали» (1930—31) утрирует В. И. Вернадского, перифразируя человека, с одной стороны, а с другой — превращая геологию в общественную науку:

Вы раскалываете пласты <...> но современные живые пласты <...> — разве нельзя мыслить их вместе с землей, воспринимать в целом? <...> Пора гео­логии, подобно истории, повернуться лицом вперед <...> Это значит, и ей придется в некотором роде социологизироваться..? В русской культуре с ее всегдашней подменой философии литературой и олитературиванием философии тоталитарный отрицательный подход к (обще)человеческому оказался передоверенным конкурирующим с фило­софией, ее обычно преодолевающим эстетическим текстам*. Задним чис­лом кажется закономерностью тот факт, что выступления против «без­родных космополитов» (против человека в его всезначимости) были раз­вязаны (в 1948 г.) нападками Фадеева на теорию бродячих сюжетов и что первоочередными жертвами этой кампании явились литературоведы и кри­тики: в русских условиях в авангарде похода, объявленного против антро­пологизма, стояло эстетическое не только как практика, но и как теория7. Но как бы ни различались немецкая (философствующая) и русская (эстетизирующая) культуры, негативная антропология и негация антропологии на глубинном уровне понимания суть одно и то же.



2. ТОЛЬКО ОДНО ТАБУ Крайнее своеобразие тоталитарной культуры (и на западе, и на востоке Европы) состоит в том, что она подвергла табуированию не отдельные формы жизненной деятельности, но абстрактного универсального субъек­та— человеческое как таковое. О человеке либо можно говорить апофатически, либо нельзя говорить вовсе. Он несказуем. Отсюда вытекает несколько важных следствий, конститутивных для советского тоталита­ризма:

а) Раз табу теряет свое конкретное содержание, то стирается разница между нарушителем запрета и правопослушным членом общества. Любой человек, виновен он на деле или нет, должен опасаться наказания. Сталинский террор не государственный по своей природе (он направлен и против столпов государственной власти), но, если так позволительно вы­разиться, антропоцентробежный, расставляющий человеколовки, в кото­рые может попасться каждый (как не впасть в словотворчество, когда речь идет о столь оригинальном явлении, как запрещение быть человеком!). Обычные в практике террористического судопроизводства вымышленные обвинения подсудимых в сотрудничестве с иностранными разведками под­разумевают в своем последнем смысловом слое компрометирование всечеловека, который оборачивается шпионом. Концлагеря — школы гности­цизма, где человек познает всю меру своего земного, тварного падения8. Система ограничений, предписаний в тоталитарной культуре то слабо разработана (соцреализм был литературой без нормативной поэтики)', то не доведена до массового сознания (ознакомление граждан СССР с Уго­ловным кодексом, не запущенным в свободную продажу, было затруднено): будучи универсализованным, запрет распространяется и на самого себя. В мире, построенном.негативной антропологией, запрещается запрещать, б) Табуированное человеческое есть тайна. Все советские люди обязы­ваются к скрытности. Иными словами, они становятся без разбора обла­дателями исключительности. Массовая исключительность означает, что ^люди объединяются друг с другом (например, в концлагерях, в колониях для беспризорных, в местах расселения ссыльных народов, в колхозах, отбирающих у крестьян удостоверения личности, и т. п., или, с другой стороны, на трудовых и воинских постах, где совершается чудо коллек­тивного самозабвения, самопожертвования) пo негативному признаку — постольку, поскольку они выпадают из рода человеческого.

Преследование калек и убогих в советском обществе избавляло его от омонимии: если нормой является исключение10, то физическое отклоне­ние от стандартов человеческого тела — это симулякр нормы. Чтобы сделать информацию, исходившую из тоталитарного социума, безошибоч­но воспринимаемой, из нее нужно было устранить наличествовавшую в ней омонимию. На границе антропологического мира дежурит калека, уже не и все же еще человек, объект милосердия, т. е. проверки человеком своего человеческого содержания. В мире негативной антропологии погра­ничным телом становится совершенное тело атлета, маркирующее тот предел, на котором начинается человеческое"(«Эй, вратарь, готовься к бою — // Часовым ты поставлен у ворот.// Ты представь, что за тобою // Полоса пограничная идет»). Повидимому, одним из первых, кто открыто отказал нездоровому и уродливому телу в праве на соприсутствие среди здоровых людей, был Горький, связавший в статье «Пролетарский гума­низм» (1934) нацистскую идеологию с соматическими дефектами:

Фашизм — это мобилизация и организация капиталом нездоровых физи­чески и морально отслоений истощенного буржуазного общества, мобили­зация юных потомков алкоголиков и сифилитиков <...> Кто видел пара­ды фашистов, тот видел, что это — парады рахитичной, золотушной, ча­хоточной молодежи, которая хочет жить со всею жаждой больных людей, способных принять все, что дает им свободу выявить гнойное кипение их отравленной крови".





Впрочем, старание исключительного тоталитарного человека отделаться от своего симулякра давало и иной итог, чем тот, который обнаруживается у Горького. Нередко социализм рисовал физиологическую нехватку «сня­той», преодоленной: паралич не мешает Корчагину вести семейную жизнь («Как закалялась сталь» (1932—34) Н. Островского); безногий в санато­рии пускается в пляс на протезах в «Повести о настоящем человеке» (1946) Б. Полевого; взрослые устраивают хоровод кроватей, с которых не в силах подняться чудовищно искалеченные дети («Счастье»). По поводу последней сцены стоит заметить, что одного из участвующих в ней детей, лишенного всех четырех конечностей, Павленко наделил не без черного юмора «пищевым» прозвищем «Колобок», отдающим каннибализмом, который вполне естественен для негативной антропологии.

в) Табу, налагаемое на человеческое, сообщает» сакральному всеохваты­вающий объем и не оставляет никакого места для профанного (не убега­ющего в трансцендентность, читай: в «светлое будущее») существования. В то же время сакральное, будучи омниосакральным, не имея специфи­цирующей его противоположности, подвергается профанизации. (Сказанное нами перекликается с утверждением Ж. Батая о том, что в тоталитар­ных режимах «инородные» социокультурные элементы (они же — сак­ральные) выступают в нерасторжимом единстве с «однородными», профанными)12.

Обессмысливание всесвященного запечатлевалось тоталитарной куль­турой в первую очередь в том, что ее ритуалистичность имела в виду смерть Времени Творения. Свое абсолютное начало тоталитаризм воспроизводил как Ничто13. У выставленного напоказ мертвого тела Ленина и у ликвидации вождей революции, периодически возобновлявшейся Сталиным, отыскиваются параллели в искусстве соцреализма. В раннюю пору свое­го развития соцреализм выдвинул на передний план (парадоксальный) мотив поражения «красных» в ходе Гражданской войны. Сталинистское искусство квазиритуалистически возвращалось к неповторимому в на­стоящем, исчерпавшему себя Большому прошлому (ср. картину Иогансона «Допрос коммунистов» (1933), гибель Чапаева в кинофильме братьев Васильевых (1934), истребление революционных отрядов в концовках «Разгрома» (1927) Фадеева и «Оптимистической трагедии» (1933) Виш­невского и т. п.). Более того, человек Эпохи Творения оказывался в ли­тературе соцреализма не только умирающим, но и противящимся стали­низму: в романе Л. Леонова «Скутаревский» (1930) бывший красный партизан сотрудничает с инженерамивредителями и кончает самоубий­ством. Точно так же занимается вредительством в квазиутопическом ро­мане Ильенкова «Солнечный город» (1935) старый революционер, инженер Бородин14, который намеренно допускает обвал на стройке.

Вторым способом опустошить исходный для ритуала акт Творения бы­ло фальсифицирование истории Гражданской войны (см. хотя бы: «Хлеб» (l937) A. H. Толстого, «Незабываемый 1919й» (1949) Вишневского). Ант­ропологическое значение исторических фальсификаций, предпринятых соцреализмом, было заключено в том, что они меняли местами (божест­венную) креативность и (человеческую) рекреативность, не придавая пос­ледней в роли первой истинности.

Будучи персонификацией тоталитарной ритуалистичности, Сталин под­держивает прямой контакт со Смертьй7запросто общается с ней, она вхо­жа в нему1*. В стихотворении С. Васильева «Кремль ночью» (1947) к Ста­лину в кабинет без помех проникает История, чей образ недвусмысленно восходит к мифопоэтической фигуре Смерти (ср. такие признаки Истории, подчеркнутые в этом тексте, как дряхлость, невидимость, вороватость, спо­собность к пересечению всех границ):

...Ктото гдето очень глухо//прозвенел в ночи. //То историястаруха // достает ключи.//Сразу связку вынимает//кованцев больших//и со связкою шагает//мимо часовых.//Открывает двери тихо//с потайным замком.//Ей тут, видно, каждый выхода/каждый вход знаком.//Мимо пестрых узорочий //под граненый свод // прямо к Сталину в рабочий // кабинет идет.// Появилась у порога, // вслух произнесла: //— Вижу я, что дела много,// даже ночь мала16.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.