WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 |

В 1990 г. журнал «Филоосфская и соицологическа мысль « (г. Киев) распространил среди советских философов анкету «перспективы и тупики перестройки». Среди ее вопросов был следующий: «5. Традиции – важнейший элемент культурной преемственности человеческих общностей от семьи до нации. Какие традиции нами утрачены? Какие из них следует возродить? Как это сделать?» На этот вопрос представила ответ О. А. Седакова.

Текст предварен справкой об авторе, она воспроизводится без изменений.

// Философская и социологическая мысль 1990, № 2, с. 54 – 58.

О. А. Седакова СЕДАКОВА Ольга Александровна — кандидат фило­логических наук, сотрудник Московского горкома литераторов, критик, литературовед. Область научных интересов — филология, история культуры. Автор ряда статей по этнолингвистике славян и культуре средневековой Руси.

5. Дело не только в том, что мы утратили какието традиции: глагол «утратили» называет очень неопределенное, как бы невольное и не­осознанное действие — а оно было и волевым, и сознательным. Мы решили — или мы были принуждены (выбор зависит от того, к како­му «мы» относит себя читатель) — отказаться от некоторых самых глубоких традиций ради новых. Наследниками этих новых и уже очень прочных традиций, людьми новой культуры мы и стали. Если все неприглядные — теперь уже для многих неприглядные — стороны нашей жизни считать просто бескультурьем, утратой, разрушением, то и при этом нельзя не заметить, что такие «утраты», «недоразумения» носят наследственный, самовоспроизводящийся — то есть культурный характер. Сейчас общество как бы со стороны смотрит на собственные нормы — и ужасается; совсем недавно ужасало противоположное: лю­бая попытка со стороны, при свете здравого смысла посмотреть на эти нормы не только сердила начальство, но и оскорбляла общество (над нами смеются!). Интересно, что, не допуская по отношению к себе никакого отстраненного, изучающего взгляда, новая культура чтото о себе определенно знала: она сразу же узнавала собственный портрет в фантастических гротесках Кафки, Хаксли, Оруэлла,— и там, где ав­тор имел ее в виду, и там, где не имел и иметь не мог. Сказать, таким образом, что она не ведала, что теряет, никак нельзя. Единственно, чего она знать не хотела, так это реальности другого мира и другого человека, который этих традиций не терял. Таких не должно было быть. Она хотела описать весь мир в своих новых категориях (с некоторыми из них теперь борются, назвав их «старыми стереотипами» — опять щедро приписав их всему миру, который тоже должен теперь бороться со «стереотипами»). Например, всей суммой своих текстов она внушала, что то милосердие, которое теперь пытаются возродить у нас (сетуя, что именно у нас его нет, а там с ним не так уж плохо), ) ли исчезло с лица земли с победой капитализма, то ли его и вообще не бывало, а было только лицемерное прикрытие борьбы за существование или подачки и подкупы или еще чтонибудь не более похвальное. Я напоминаю этот «стереотип», который так хочется забыть, не из злопамятства: я боюсь, что перестройка не порвала окончательно с другим «стереотипом» — с традицией ритуального забвения того, что стыдно и неприятно. Но забытое таким образом менее всего исчезает из реальности. Одно из утраченных «старых» знаний — знание о необратимости и неотменяемости происходящего. Оното и удерживает от того, чего уже не поправишь, оно не дает заранее простить себя: «Ни­чего, сойдет, что поделаешь...». Не сойдет.

Историю неприятия и приятия новой действительности как нормы (с этими «что поделаешь», с «сознательностью» — то есть с раз и нав­сегда предоставленным власти картбланшем, с необходимостью на месте морального оправдания [1 Ср. «старое» мнение Паскаля на этот счет: «Там, где довольство собой соединяется с идеей необходимости (так нужно), происходит крайняя несправедливость».]) трагически глубоко передает в своих воспоминаниях Н. Я. Мандельштам. Приятие нового положения вещей как нормального означало для людей ее поколения распад личности и творческую смерть, отказ в «нормальности» — смерть гражданскую или физическую. Младшим, послепереломным поколениям уже не дано было и этого выбора. Новый человек с раннего детства вводился в мир абсолютных, необсуждаемых норм, которые ему — в замысле — не с чем было сравнить и нечем измерить (конечно, чистота экспе­римента не удалась, но пока речь не об этом). Вновь подчеркну: эта действительность была не чем иным, как культурой и традицией осо­бого рода, посвоему цельной и чуткой ко всему чуждому (удивительно чуткой: она улавливала «не наше» даже в цветовой гамме натюр­морта, даже в туше пианиста). В отличие от обыденного («культурно», «некультурно»), в научном употреблении у слова «культура» нет оценочного значения. Когда Д. С. Лихачев называет бескультурьем, например, пренебрежение к гуманитарным знаниям, памятникам, биб­лиотекам, природе, он исходит из одной культуры — христиански гу­манистической. Но эти свои конструктивные принципы культура нового типа декларировала не раз и не два: «Если Казбек помешает — срыть», «Мы диалектику учили не по Гегелю», «А вместо сердца пла­менный мотор» и т. п. Пожалуй, она перестала их декларировать тогда, когда они оказались достаточно твердо усвоены. С необходимой исторической дистанции эта культура будет описана как система, как тип, будут обозначены доминанты, определяющие общественные, семей­ные, трудовые, творческие, этические и т. п. ее традиции. Пока же мы лишь интуитивно их улавливаем. И, к сожалению, многих — не самых гротескных, не прямо политических и откровенно левацких, не оруэлловских — еще не узнаем. К сожалению, потому что они действуют куда глубже... Они действуют и в планах переустройства. Так, вопрос о «традициях» самой своей постановкой говорит, что решить его собираются внутри той культуры, от которой общество как будто хочет уйти. Предполагается, что восстановление какихто традиций и даже их подбор — дело, произвольно осуществимое: можно решить и сделать. Я не придираюсь к постановке вопроса: и практические попытки возвращения к «традициям», которые предпринимаются, часто похожи на перенапряжение, но только не покарнавальному серьезное. Свободно возникающую, свободно живущую и умирающую вещь — тра­дицию — хотят предпринять.

Почему в связи с традицией мне приходит мысль о свободе? Раз­ве это не антонимы — свобода и традиция? Гумбольдт в своей философии языка (а язык и традиция — близкие вещи), разграничив ergon и energia, отождествлял сущность языка с energia, то есть творящей, а не «готовой», объективированной природой. Энергийна в этом смысле и традиция: здесь ее жизнь, а не в тех конкретных формах, которые прежде всего видит и перенимает человек, посторонний традиции. Ведь эти формы в гораздо большей степени рождаются, импровизируются, чем это можно вообразить со стороны,— импровизируются они и там, где внешний наблюдатель видит точный повтор. Такого рода явления хорошо знакомы, например, исследователям традиционной крестьян­ской культуры. У девочекподростков, у женщин, уже вырастивших своих детей, но еще не нянчивших внуков, мы напрасно будем спра­шивать «детский репертуар» — колыбельные, потешки, потягушки. «Не знаю», «забыла». Но едва является младенец — все это, и слова, и напевы, и жесты как с неба падают: с неба традиции. Ни обрядов, ни поверий в живой традиции никто не заучивает. Что перенимается — это способность в случае необходимости их сочинить; сочинить тот же текст — да, я уверяю, дело обстоит именно так — не повторить, а со­чинить, хотя парадоксальность этого вторичного или тысячного «сочинения» совсем иная, чем в известной фантазии Борхеса. Готовые формы традиции настолько совершенны, что дело уже не в них: нужда учит. И можно не сомневаться, что в случае нужды родятся именно они, а не чтото другое — и потому ни к чему мелочно и суетно заботиться об их усвоении [2 Кстати, традиция требует и не знать, когда нужды нет. Пока собиратели отказываются без повода исполнить заклинания или колыбельные — традиция жива. Поэтому, когда фольклорный ансамбль Д. Покровского с поразительным сходством изображает на сцене заклинание вождя, я понимаю, что здесь, а не в стилизованных «народных» хорах старых времен, происходят окончательные похороны традиции. И рождение прекрасного музейного жанра.].

Это справедливо по отношению не только к традиционной креcтьянской культуре но и к любой, самой «нежесткой», например, к системе «воспитанности» интеллигента (только воспроизводятся и сочиняются здесь иные «готовые» вещи — не песни, не обряды, но иерархия ценностей, отношение «своего» и «чужого» интереса и т. п.). «Вос­питанное» поведение импровизируется, а не заучивается в списке ситуаций — иначе оно будет пародийно и рухнет непременно в какойнибудь не оговоренной заранее ситуации [3 В «Козлиной песни» К. Вагинова столкновение традиционной гуманитарной культуры и «новых людей» дается в характерном обмене репликами: на какоето замечание героя«хранителя» о стихах «новая» героиня удивленно говорит: «А нас этому не учили». «Этому вообще не учат»,— отвечает обреченный герой. Так культура импровизации на основе незаметно для себя усвоенных принципов сталкивается с культурой выученных прецедентов.].

Самое поразительное свидетельство о традиции (предании), спо­собной вновь создать собственный священный текст в случае его утра­ты, встретилось мне в книге афонского монаха: «и поэтому Предание объемлет собой всю жизнь Церкви настолько, что и самое Св. Писание является лишь одною из форм его... При утрате Писания новое стало бы таким же Священным, ибо, по обетованию Господа, БогСвя­тая Троица неизменно пребывает в Церкви» [4 Иеромонах Сафроний. Старец Силуан.— Париж, 1952.— С. 39.]. Это свидетельство, кроме многого другого, говорит и о том, что традиция как способность к каноническому творчеству существеннее собственных памятников не только в устной и светской, но и в книжной и сакральной культуре.

На чем же основана передача этой таинственной способности твор­чески повторить — повторить, в том числе, и то, чему еще не было примера? (Ибо, если я называю «сочинением» точный уместный повтор готовой формы, то — в стихии традиции — беспрецедентная новая, точно найденная форма переживается как повтор: все верное было всегда). Возможность такой передачи зависит от единственного чело­века — вернее, от двух единственных и их встречи. Это, быть может, звучит не менее странно, чем предыдущий пассаж о «повторении но­вого». Ведь, если исходить из культурнотипологических исследований, чем более традиционна или канонична культура, тем более она проти­вопоставлена всему индивидуальному — и личность (которую, правда, путают с индивидуальностью) здесь не много значит: чем решитель­нее она упразднится, сведет себя на нет перед общеобязательным ка­ноном, тем ее поведение правильнее. Вероятно, это так. Но без личности некому будет и сводить себя на нет. (Это отметил в своей апо­логии имперсонального искусства Т. С. Элиот: «Только тот, кто обла­дает личностью, знает, что такое отказаться от нее».) Имея в виду то, что говорилось об энергийной цитатности традиции, вне которой она бессмысленна или пародийна, понятно, что такая вещь может быть передана только от человека к человеку. Она не может быть письмом в пространство или письмом из пространства. Из пространства приходит разрыв традиции или ее пророческое преображение. Но мыто говорим о «простом» продолжении, о «восстановлении». Так вот, ни список образцов, ни трактат, ни учебник, ни даже священная книга без живого толкования не сообщат образа человеческого бытия, к которому в последнем счете и сводится традиция,— образа, изнутри которого нас­ледник традиции извлекает все «готовые» и «похожие на готовые» образцы поведения, высказывания и т. п. Этот образ человеческого бытия традиции несет в себе учитель (или учителя). Так перенимается «то, чему не учат»,— вместе с образом того, кто так жил. Слова, вечно интонируемые чьимто живым голосом. Не буду уточнять, что это непременно личный и непосредственный контакт («учитель» в лице любимого автора или героя не обладает обратной связью: он не может, так сказать, принять экзамен и поручиться за точность воспринятого от него опыта). Не буду говорить и о необходимой абсолютной доверительности с обеих сторон, без которой нить традиции рвется.

Я так общо и по видимости отвлеченно отвечаю на вопрос об утра­ченных традициях, которые необходимо восстановить, даже не называя их (семейных, художественных, любых), поскольку в самом нынешнем поиске недостающих «традиций» заметен сдвиг к чемуто кон­кретному, воспроизводимому, к ergon от energia. Я боюсь, что именно это и начнут «восстанавливать», то есть имитировать. Я боюсь также, что за «отказом от стереотипов» не стоит желание отказаться от того, что глубже их, от энергии, движущего духа новой культуры. А дух этот таков, что справится с любыми «добавками» и «обогащениями»,. эклектически внесенными из других традиций.

Pages:     || 2 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.